Валентина Петровна, женщина возраста элегантной осени и веса, внушающего уважение на распродажах, стояла посреди кухни и гипнотизировала кастрюлю с холодцом. Холодец, судя по запаху, удался. Чеснока в меру, ножки варились часов восемь, так что застыть должен был как цемент в фундаменте Москва-Сити.
Это был не просто холодец. Это был стратегический вклад в семейную дипломатию. Завтра у свекрови, Изольды Марковны, намечался юбилей — семьдесят пять лет. Дата круглая, как сам юбилейный стол, и требовательная, как налоговая инспекция.
Валя вздохнула, вытерла руки о передник с надписью «Королева кухни» (подарок невестки, намекающий то ли на статус, то ли на габариты) и посмотрела на мужа.
Геннадий сидел за столом и с видом оскорбленного аристократа ковырял вилкой вчерашние макароны по-флотски. Вообще-то, макароны были отличные, с лучком, с поджаркой, но у Гены с утра было настроение «все тлен, и я в нем — непонятый гений».
— Соли мало, — буркнул он, не поднимая глаз от тарелки.
— Солонка справа, — меланхолично отозвалась Валя, процеживая бульон через марлю. — Руки, чай, не отсохнут.
Гена грохнул вилкой о стол. Звук получился жалкий, потому что скатерть была мягкая, силиконовая, «под кружево», купленная в «Фикс Прайсе» по случаю.
— Вот вечно ты так! — взвился он. — Я ей слово, она мне — десять! Я ей про соль, она мне про руки! Никакого уважения к кормильцу.
«Кормилец» последний год работал охранником в супермаркете «Пятерочка» по графику сутки-трое и приносил домой сумму, которой хватало аккурат на оплату коммуналки и корм для кота Барсика. Основной бюджет семьи держался на Валиной зарплате старшего бухгалтера и её же подработках по вечерам. Но разрушать иллюзии мужа — это всё равно что будить лунатика на крыше: опасно для обоих.
— Гена, не начинай, — Валя аккуратно разливала бульон по судочкам. — У нас завтра тяжелый день. Маме твоей семьдесят пять. Надо быть в форме, улыбаться и делать вид, что мы — идеальная семья из рекламы майонеза.
— Вот именно! — Гена вскочил, чуть не опрокинув табуретку. — Маме! Моей маме! А ты? Ты даже платье нормальное купить не могла. Опять в этом мешке пойдешь, который на корпоратив в двенадцатом году надевала?
Валя замерла с половником в руке. «Мешок», между прочим, был добротным трикотажным платьем цвета «пыльная роза», которое сидело на ней вполне прилично, скрывая последствия любви к пирожкам и подчеркивая всё ещё высокую грудь.
— Гена, ты таблетки от давления выпил? — спокойно спросила она. — Или опять магнитные бури на мозг давят? Платье нормальное. Денег на новое сейчас нет, нам еще кредит за твой «Рено Логан» закрывать, который ты, напомню, стукнул о забор на даче.
Упоминание «Логана» было запрещенным приемом. Гена побагровел. Его лысина, обычно блестящая и мирная, покрылась испариной гнева. Он чувствовал, что теряет позиции, и решил пойти ва-банк.
— Деньги, деньги... Только и слышу от тебя про деньги! Сквалыга ты, Валька. Душная ты баба. Нет в тебе полета! Мать моя — она женщина-праздник. А ты — женщина-бухгалтерия.
— Ну, кто-то же должен считать, пока кто-то летает, — парировала Валя, отправляя судочки на балкон, остывать. — Всё, успокойся. Завтра вставать рано, холодец везти, салаты резать помогать.
Гена подошел к окну и драматично уперся лбом в стекло. За окном серый ноябрьский вечер поливал грязью прохожих, а в душе у Гены бушевала буря Шекспировского масштаба, но в декорациях хрущевки. Ему хотелось власти. Хотелось, чтобы его слово было законом. Чтобы Валька, эта вечно спокойная, всё знающая и всё умеющая Валька, хоть раз испугалась, заплакала, попросила прощения. За что — неважно. Просто за то, что он — Мужчина.
И тут его осенило.
— Значит так, — он повернулся к жене, надув щеки так, что стал похож на хомяка, укравшего орех. — Я принял решение.
— Да ты что? — Валя вытирала стол. — Надеюсь, решил мусор вынести?
— Нет! — рявкнул Гена. — На юбилей к маме я пойду один.
Валя перестала тереть пятно от кетчупа. В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов в форме совы, у которой глаза бегали туда-сюда.
— Чего? — переспросила она, решив, что ослышалась.
— Того! — Гена победно вскинул подбородок. — Ты остаешься дома. Ты не заслужила праздника.
Валя медленно опустилась на табурет. Смеяться было грешно, плакать — глупо. Ситуация напоминала плохой анекдот.
— Гена, ты белены объелся? Какой праздник? Это юбилей твоей мамы. Там будет вся родня: тетя Люся из Саратова, брат твой Колька с женой, даже троюродная племянница Света. Как ты себе это представляешь? «Здрасьте, а Валя где? А Валя в углу стоит, наказана»?
— А мне плевать, что они подумают! — Гена вошел в раж. Он чувствовал себя Наполеоном перед Ватерлоо, правда, не подозревая о финале сражения. — Я скажу, что ты заболела. Или что у тебя работы много. Или правду скажу — что ты меня не уважаешь, пилишь и вообще, ведешь себя недостойно звания жены офицера... тьфу, охранника! Короче, я решил. Ты мне там настроение портить не будешь своей кислой миной и своим старым платьем. Сиди дома, думай над своим поведением.
Валя смотрела на мужа и видела не пятидесятипятилетнего мужчину с радикулитом и кредитом, а капризного пятилетку, которому не купили киндер-сюрприз. Внутри у неё что-то щелкнуло. Как выключатель.
Тридцать лет. Тридцать лет она сглаживала углы. Тридцать лет она говорила: «Гене тяжело», «Гену не оценили», «У Гены тонкая душевная организация». Она тащила на себе быт, детей, ипотеку, а теперь еще и его старческие капризы. И вот награда. «Не заслужила».
— Хорошо, — тихо сказала Валя.
Гена даже поперхнулся воздухом. Он ожидал скандала, слез, мольбы. Он уже заготовил речь про «последний шанс». А тут — просто «хорошо».
— Что — хорошо? — подозрительно спросил он.
— Хорошо, иди один. Раз я не заслужила. Холодец только забери с балкона утром, я его упаковала.
Она встала, сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок и вышла из кухни.
Гена остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя победителем, которому вручили кубок, а он оказался шоколадным и пустым внутри. Но отступать было некуда. «Пусть посидит, подумает, — решил он. — Приползет еще. Поймет, кого потеряла».
Утро следующего дня выдалось суматошным. Гена собирался как на парад. Он достал свой единственный парадный костюм, который уже трещал по швам в районе живота, обильно полил себя одеколоном «Саша» (подарок тещи на 23 февраля) и долго причесывал три волосинки, укладывая их в сложный геометрический узор поперек лысины.
Валя из спальни не выходила. Она лежала с книжкой и наслаждалась тишиной.
Гена демонстративно гремел посудой на кухне, надеясь привлечь внимание. Не сработало. Он громко, с театральным вздохом, забрал с балкона сумку с холодцом.
— Я ушел! — крикнул он в закрытую дверь спальни. — Еду на такси! Шикую!
— Счастливого пути, — донеслось из-за двери. Голос был спокойным, даже, кажется, веселым.
Это Гену задело. «Ну ничего, — думал он, спускаясь по лестнице и пыхтя под тяжестью сумки. — Вечером приду, она мне в ножки кланяться будет. Поймет, как без мужика в доме тоскливо».
Такси «Эконом» (на «Комфорт» жаба задушила) везло его через пробки к ресторану «Золотая рыбка», где Изольда Марковна решила гулять. Мать у Гены была дамой старой закалки. Бывший завуч школы, она держала осанку даже в очереди в поликлинику, а голос у неё был такой, что голуби на лету падали от команды «Смирно!».
Гена немного робел перед матерью, но сегодня он чувствовал за спиной крылья свободы. Он идет один! Он — самостоятельная единица!
В ресторане уже было шумно. Играла музыка, официанты носили подносы с нарезкой. Изольда Марковна восседала во главе стола в бархатном платье цвета бордо, похожая на императрицу в изгнании. Рядом суетился брат Колька, подливая гостям морс.
Гена вошел в зал, расправил плечи, втянул живот (пуговица на пиджаке жалобно скрипнула) и направился к матери.
— Мамуля! С юбилеем! — он вручил ей букет хризантем и поставил сумку с холодцом на соседний стул. — Живи сто лет, радуй нас!
Изольда Марковна благосклонно приняла цветы, подставила щеку для поцелуя, а потом её взгляд, острый, как рентген в районной больнице, метнулся за спину сына.
— Спасибо, Геночка. А Валя где? В гардеробе замешкалась?
За столом притихли. Тетка Люся перестала жевать огурец. Колька замер с графином. Все знали, что Валя — это фундамент, на котором держится семья Гены, да и вообще, её в семье любили за адекватность и вкуснейшие пироги.
Гена набрал в грудь побольше воздуха. Настал его звездный час.
— А Вали не будет, мама.
— Это почему же? — бровь Изольды Марковны поползла вверх. — Заболела? Давление?
— Нет, здорова как бык, — громко, чтобы все слышали, объявил Гена. — Она наказана!
Тишина стала звенящей. Даже музыка, казалось, стала тише.
— Как это — наказана? — переспросил брат Колька, ставя графин на стол. — Ты её в угол поставил, что ли?
Гена самодовольно ухмыльнулся, чувствуя себя вершителем судеб.
— Вела себя плохо. Уважения к мужу ноль. Пилит и пилит. Вот я и решил: нечего ей на празднике делать. Не заслужила. Пусть дома сидит, думает над своим поведением. Я, мама, решил проявить характер. Мужик я или нет?
Он обвел взглядом гостей, ожидая одобрительного гула мужской половины и испуганного шепота женской. «Вот, мол, Геннадий — кремень! Укротитель строптивых!».
Изольда Марковна медленно встала. В свои семьдесят пять она сохранила ясность ума и тот самый педагогический взгляд, от которого хулиганы 7-го «Б» когда-то писались в штаны.
Она посмотрела на сына. Потом на сумку с холодцом. Потом снова на сына.
— Ты, значит, решил жену наказать? — голос у неё был тихий, но страшный. — Валю? Которая за тобой, дураком, тридцать лет ходит, как за малым дитём? Которая тебе, лодырю, на машину кредит платит? Которая мне вчера до ночи звонила, узнавала, какое меню лучше составить, чтобы у тебя изжоги не было?
Гена моргнул. Уверенность начала сдуваться, как проколотая шина.
— Мам, ну ты чего... Я же воспитательный процесс...
— Воспитательный процесс?! — Изольда Марковна вдруг ударила ладонью по столу так, что подпрыгнули вилки. — Ах ты ж паразит! Ты, значит, пришел сюда жрать, пить, веселиться, а жену, которая этот холодец варила, дома запер? «Не заслужила»?!
Она вышла из-за стола и подошла к Гене вплотную. Ростом она была ему по плечо, но сейчас казалась выше Останкинской башни.
— А ну, взял свои манатки! — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — Взял свой холодец! И пошел вон с моего юбилея!
— Мама?! — у Гены отвисла челюсть. — Ты что? Я же сын!
— Сын-то ты сын, да только вырос дураком, — отрезала Изольда Марковна. — Мне за тебя стыдно, Гена. Перед людьми стыдно. Валя — святая женщина, раз тебя терпит. А ты возомнил из себя султана! Вон отсюда! И пока с женой не помиришься, пока прощения на коленях не вымолишь — чтобы ноги твоей у меня не было!
— Но... как же... холодец... — пролепетал Гена, оглядываясь на замерших гостей. Колька откровенно ржал в салфетку. Тетка Люся смотрела с осуждением.
— Холодец оставь! — рявкнула мать. — Это Валин труд. А сам — марш! И цветы свои забери, веник этот! Вальке подаришь!
Изольда Марковна развернулась к гостям и совершенно другим, светским тоном объявила:
— Прошу прощения за небольшую интермедию, дорогие гости. Продолжаем банкет. Коля, наливай! А мы выпьем за здоровье моей любимой невестки Валентины, дай ей Бог терпения!
Гена стоял красный как рак, сжимая в одной руке букет, а в другой — чувство полного, тотального фиаско. Он попятился к выходу под сочувственно-насмешливые взгляды родственников.
На улице шел дождь. Гена стоял на крыльце ресторана «Золотая рыбка», прижимая к груди хризантемы, и понимал, что такси обратно ему придется вызывать самому. И что самое страшное — ему придется возвращаться домой. К «наказанной» Вале...
На улице шел дождь. Гена стоял на крыльце ресторана «Золотая рыбка», прижимая к груди хризантемы, и понимал, что такси обратно ему придется вызывать самому. И что самое страшное — ему придется возвращаться домой. К «наказанной» Вале.
Вот только Гена и представить себе не мог, что пока он строил из себя султана перед мамой, Валя времени даром не теряла и пока мужа не было дома уже привела туда другого...
ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ