Психея
В тот же день, но ближе к вечеру, А. встретился с Джулиано: они лежали в шезлонгах у бассейна на крыше фитнес-центра (невысокое здание на восточной стороне, близко от набережной Ист-Ривер, вокруг высокие деревья, вид с крыши открывался на кажущийся очень близким Бруклинский мост на фоне голубого неба), теплый ветер с океана был сладким, а солнце приятным и совсем не жгучим, как внизу.
- This girl is evil... - говорил Джулиано, - Если бы у нее была возможность, она бы попыталась убить меня!
- Она ненавидит фотографов, - пытался оправдать ее А., - Она работала моделью для ню. И все эти люди ее измучили...
- Дело не в том, что она ненавидит фотографов. Она ненавидит мужчин, - бескомпромиссно заключил Джулиано. - И в первую очередь - таких, как ты.
- Каких? Какую характеристику ты мне дашь, Джулиано? - заранее смеялся А., ожидая от него как всегда остроумного ответа.
- Твоя главная характеристика - это твой возраст. Тебе даже тридцати еще нет. Она таких больше всего ненавидит. Потому что молодые мужчины на Манхэттене... и не только на Манхэттене... не хотят связывать свою жизнь с одной единственной женщиной. Это большая ошибка.
- Ошибка?
- Конечно, ошибка.
- Тем не менее, я думаю, в твоей жизни было очень много женщин, Джулиано, - сказал А. с мягкой улыбкой.
- В следующий раз, когда будешь у меня дома, напомни и я покажу тебе кое-что, - загадочно ответил он, - Но я тебе говорю как человек, чья профессия основана на знании женщин. Бывает, я вижу прелестных девушек, они прекрасно выглядят в кадре и вроде бы всем хороши, но меня не обманешь. Я с такими не связываюсь никогда. Бывают такие, что отлично смотрятся в одежде, а для ню они не подходят. И я говорю ей: покажи мне страсть! И вдруг невозможная глупость отражается на ее лице, ограниченность. Но я действительно хочу, чтобы она показала мне это чувство. Они даже не могут себе это представить. Сразу видно, что твоя Анна не такая. И отсюда вся ее уверенность. Это свойственно многим русским женщинам. Поэтому я не удивился, что из всего нашего многообразия ты выбрал именно русскую. У вас такая культура - женщины знают свою ценность. Русские девушки легко выходят здесь замуж. По крайней мере, им это сделать легче, чем какой-нибудь немке, китаянке, мексиканке... Ну, ты понимаешь. Юлия, например...
С их первой встречи Джулиано еще ни разу не упоминал ее имени.
- Она, кстати, мне звонила сегодня и спрашивала про тебя.
- Что спрашивала? - неприятно удивился А.
- Как у тебя дела, как ты устроился здесь, часто ли мы видимся. Она сказала, что была уверена в том, что ты останешься, хотя ты перед отъездом и говорил ей, что идея жить на Манхэттене тебе отвратительна.
- Да, я говорил, - признался А., - Но я представлял себе Манхэттен совсем иначе. Я представлял какие-то безличные толпы. А здесь наоборот - столько ярких людей...
- Да, это правда. Еще она сказала, что за эти три месяца получила от тебя только два письма, и очень короткие, только основную информацию - что ты пишешь картины и живешь в Гринвич-Виллидже. И спрашивала, с кем ты проводишь время, ну, кроме меня. Кстати, еще она сказала, что была уверена в том, что ты мне не понравишься. Еще одно подтверждение, что она меня совсем не знает.
- Мне она писала обратное - что не сомневалась в том, что ты поможешь мне здесь остаться.
- Ты никогда не узнаешь, что она на самом деле думала, - заключил Джулиано, - И я еще давно хотел тебя спросить: она ведь дала тебе множество контактов, но ты позвонил только мне, почему?
- Юлия назвала тебя жрецом этого острова, - смеясь, сказал А.
- Ты правильно понял ее слова. Часто мне кажется, что я жил здесь всегда. Целую вечность. Я легко могу увидеть, каким был Манхэттен раньше и каким станет в будущем.
- Каким, интересно?
- Все женщины будут ходить голыми, - игнорируя смех А., Джулиано продолжал очень серьезным голосом, - Ты еще не видел голых на улице? Еще увидишь. Женщины в юбках и с голой грудью, и бусы какие-нибудь, и сумка в руках. Они борются за права. По закону они имеют право ходить с голой грудью, как и мужчины, это правда. Но здесь дело не в равноправии. Не за равные права они борются, а за право ходить голыми.
- Я не понимаю, зачем им это нужно?
- Это сложно объяснить. Оголяются в основном старые, но это пока. В будущем - все станут ходить голыми, и только самые молодые и привлекательные - в одежде. Толпы голых женщин будут ходить по Манхэттену. Все в татуировках и украшениях. И голые геи. И когда это случится, я обустроюсь на вершине небоскреба и буду знакомиться с женщинами по переписке, - а затем прибавил, - Поедешь со мной в Хэмптонс? Жара в июле будет невыносимой.
- Нет, Джулиано, - прекратив смеяться, ответил А., - Я бы хотел, но мне надо работать.
- Good boy! - сказал Джулиано одобрительно, - Я вообще удивляюсь, как ты умудряешься не скатиться туда, куда здесь все скатываются. Почти любой на твоем месте взял бы на все деньги кокаина у Силки и в компании нескольких девушек разных национальностей потерял бы здесь свою душу - за одну неделю. И конец истории.
- Скажи, Джулиано, - спросил вдруг А., - Неужели действительно покинуть Манхэттен...
- Невозможно, - закончил за него фразу итальянец. - Невозможно сойти с этого корабля, потому что, сколько ни смотри кругом - земли не видно. Можно только быть сброшенным за борт. Мы, как аргонавты, плывем за золотым руном. Но Медея ждет только Ясона, и больше никого. Но и Ясон тоже в нехорошем положении, может, даже в самом плохом.
- Он ведь дожил до старости и умер под обломками Арго... - вспомнил А.
- По одной из версий, - поправил его Джулиано, - Но она самая красивая, а значит правдивая. Ясон предал Медею и за это поплатился. Женщины жестоки. Намного более жестоки, чем мы, хоть они и обвиняют нас в грубости.
- Я, с тех пор как приехал на Манхэттен, все думаю... об этом мифе, о плавании на край света... Знаешь это стихотворение Бодлера?
- Плавание?
- Да. Эта тема - корабль в море, путешествие за океан... Ведь это один из главных мужских мифов, во всех культурах с очень давних времен... Плавание обязательно должно закончиться смертью героя. Не случайно же Ясон умирает под обломками корабля, на котором когда-то плыл к Медее. Этот момент - и есть конец его путешествия...
- Но на самом деле - оно длиться вечно, - с видом мудреца сказал Джулиано, - Ты действительно планируешь доплыть когда-нибудь до Колхиды, А.?
- Ты думаешь, это невозможно?
- Я хочу сказать тебе вот что - никогда я не встречал женщину, которая бы меня любила. Медея любила Ясона, без какой-либо причины, бессмысленно и со всей страстью, так сильно, что убила их общих детей. Но я точно знаю: они меня ненавидят, и это иногда приятно, но ни одна не любила меня и не украла бы ради меня золотое руно, не расчленила бы брата, понимаешь?
- Она знала, что царь-отец оживит его...
- Я могу сказать то же самое и о тебе, - вдруг он снял свои черные очки и очень пристально посмотрел в глаза художнику, - После твоей смерти, А., он воскресит тебя, но даже обладая этим знанием, мне страшно думать о твоем убийстве. Ее это не испугало. И она не просто убила его! Это очень важно! Она разрезала его на куски.
- Ей это было нужно... чтобы отец остановил погоню, разыскивая разбросанные части...
- Она разрезала его на куски, А.! - повторял Джулиано, - Ты способен на такое? Ты бы разрезал меня на куски? Если бы, например, твоя жизнь от этого зависела?
- Я совершенно уверен, что не разрезал бы.
- А она сделала это с легкостью.
- Значит, о такой любви ты мечтаешь, Джулиано?
- Именно о такой, - подтвердил он, улыбаясь, и вернул обратно очки. - Но ни одна женщина никогда не любила меня. Часто это выглядит как любовь, но на самом деле - противоположность. Если я когда-нибудь доплыву до Колхиды, А., я останусь там и не вернусь обратно, и тогда Медее не нужно будет красть для меня золотое руно.
- Это так... реалистично... что ты говоришь со мной о любви… Анна вчера говорила, что не может себе вообразить это чувство.
- Потому что она его никогда не испытывала, - тут же заключил Джулиано.
- А ты?
- Я любил так многих женщин, - ответил он с обаятельной улыбкой, - что любовь к ним должна рано или поздно убить меня. Too much love will kill you... You are the victim of your crime... Я помню каждую из них, мой друг, каждую, я бы мог нарисовать их лица, если бы был таким хорошим художником, как ты, - тут он шутливо посмотрел на А., - Я же говорю тебе - никто из них не любил меня, а на безответную любовь я не способен...
Сказав это, Джулиано медленно поднялся с шезлонга, весело глядя на А. Он выглядел как ночное существо, которое вдруг вышло из мрака своей пещеры на солнечный свет, но нисколько не боится его, а, наоборот, пугает всех вокруг своей возможностью видеть солнце.
Когда А. пришел домой, то нашел очередное письмо от Юлии: Я сегодня говорила с Джулиано, и он мне рассказал, что тебе на Манхэттене действительно нравится. Мне, конечно, сложно представить тебя в центре всей этой жизни, в окружении всех этих женщин. Я много про тебя думала последнее время и пришла к выводу, что тебе надо писать ню. Я очень люблю твои пейзажи, не пойми меня неправильно. Но мало кто умеет так писать людей, как ты. У тебя это особенно хорошо получается, ты это сам знаешь. Ты правильно делал раньше, что рисовал нищих, стариков и детей. Но теперь нужно писать молодых женщин, красоту, которая на поверхности, а это самое сложное. Та красота, которую все видят, а не та, которая скрыта от большинства. Именно обнаженных, так как нет ничего сложнее. Я помню, как ты говорил мне, что после Модильяни нельзя писать ню. Но я надеюсь, теперь ты понимаешь, что был не прав. Это то же самое, что сказать: после Ренуара нельзя писать розы. По твоей логике, нельзя писать ни цветы, ни женщин, нельзя вообще рисовать природу и города, и предметы. А скульптурные изображения обнаженных женщин, насколько я помню (ты это знаешь лучше), были еще в палеолите. Это как главные мифы человечества, главные темы - женщины, цветы и смерть. Помнишь, есть всего четыре истории - об укрепленном городе, который штурмуют и обороняют герои, о поиске и о возвращении домой, и о Боге, распятом на Голгофе. Еще Борхес упоминает о корабле, сбившемся с пути, но это и есть история о том бесконечном плавании Ясона и Одиссея. “И сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их – в том или ином виде.” Так же и с ню. Это вершина мастерства художника, но я имею в виду не только мастерство формы и цвета, а нечто еще. Понимание женской природы. Ребенок или подросток, каким бы искусным художником он ни был, не в состоянии увидеть красоту женского тела, так как оно пугает его. Эта красота страшна для ребенка. И далеко не каждый мужчина способен видеть эту красоту. У сумасшедших все меняется местами: их привлекает безобразное, так как когда-то в детстве они твердо решили, что красота слишком страшна для них. В этом, конечно, виноваты их матери. И только немногие способны разрушить то сложившееся видение мира, унаследованное от женщин, с которыми они провели свое детство. Но ты видишь эту красоту, а значит должен передать ее. Я очень рада, что вы с Джулиано так поладили. На мой взгляд, он тоже принадлежит к числу тех, кто видит вокруг красоту, а не уродство. Мне кажется, никто так хорошо не знает женщин, как Джулиано, его философия безупречна. В свое время он сыграл очень важную роль в моей жизни, и если бы не его благорасположение ко мне, моя судьба сложилась бы иначе. Ты, конечно, остался бы на Манхэттене и без него, и успех твоих картин от него не зависит. Я так довольна тем, что вы подружились, потому что Джулиано в мистическом смысле обладает этим островом. Используя художественные средства, можно сказать, что в него когда-то вошел дух Манхэттена, а значит он стал этим духом. Джулиано прекрасен, и не поддаться его чарам невозможно, в нем есть только один недостаток - ревность. Если его привлекает какой-то человек, то он никогда не отпустит его на свободу.
А. написал следующее: Я сам уже думал про ню, глядя на работы Джулиано, потому что они мне очень нравятся. Недавно он произнес очень важные для меня слова о том, что главное - сюжет. Это разгадка, это ключ. Осталось только найти подходящую модель, так как ты меня бросила и даже не хочешь приехать хотя бы на несколько дней.
Вскоре от нее пришел ответ: Приехать по-прежнему не могу.
Наступил июль. Джулиано уехал в Хэмптонс, а наш герой каждый день ходил в Ист-Виллидж и рисовал на пленэре.
Он пришел к тому месту, где девятая улица упирается в парк - в зеркалах у антикварного магазина все так же отражалась зелень деревьев и молочно-белый дом, но эмалированного ведра с розами уже не было, видимо, они завяли. Тогда А. зашел в магазинчик и попросил хозяйку вернуть все так, как было в тот вечер. Она с радостью, узнав, что он будет рисовать этот вид, побежала в соседний дели (отказавшись от денег на цветы) и вернулась с огромной охапкой белых роз.
Придя домой, А. открыл дневник и написал: Сегодня я сделал этюд, который кажется мне важным. Нужно идти в этом направлении. “Зеркала и розы”.
Следующим утром он снова отправился на восточную сторону с этюдником на плече. Когда зашел в пределы Виллиджа, начался дождь, при этом ярко светило солнце. Он дождался его окончания, стоя под навесом дешевого магазина, глядя на Томпкинс, а потом сделал круг по Парку, вернулся обратно и принялся за работу. Вечером, ложась спать, он записал в дневник: Парк после дождя.
На другой день он написал картину под названием Пустынная улица. Это была авеню Эй, он начал картину незадолго до полудня, когда бары еще закрыты.
Вечером он отправился на прогулку по даунтауну, выпил один уайт-рашшан в баре на Бликер стрит, ни с кем не говоря, вернулся домой в два часа ночи, выкурил один косяк и сразу заснул.
Утром А. был серьезно опечален погодными условиями: мелкий дождь все не прекращался. Днем он все же отправился на прогулку. Город казался больным. Нечем было дышать. А. вдруг вспомнил питерский ветер, и ему захотелось оказаться в Летнем Саду, и тогда он подумал - как любила гулять по этому Саду Лиза - и ему уже не хотелось вспоминать о прошлом, он ощутил сильное желание рисовать. Вернувшись домой, он открыл все окна и двери на террасу, поставил перед собой - в центре гостиной - этюд под названием Дождливый день в Нью-Йорке, долго смотрел на него, затем достал большого размера холст и приступил к созданию более детального живописного изображения.
На следующий день, пасмурный и такой же душный, А. изобразил на холсте лимонное дерево на фоне балюстрады. После обеда он вернулся к прежней работе.
К вечеру облака рассеялись, подул ветер с востока, на закате А. гулял по Гринвичу и ему хотелось с кем-то поговорить, хоть кого-нибудь встретить. Утром он проснулся в семь часов. Погода была прекрасной. Он скорее отправился в Виллидж (доехал на такси) и написал безлюдную девятую улицу (Утро в Ист-Виллидже), затем позавтракал и еще два часа гулял по окрестностям.
Вечером А. долго сидел на своей террасе и думал о будущем. Перед сном он написал в дневник: Сегодня я видел много красивых садов и перекрестков. По ту сторону Томпкинса можно рисовать все лето, не знаю, какой вид выбрать. И все-таки стоит взяться за серьезную работу, используя этюд “Зеркала и розы”.
Следующие дни А. работал над этой картиной, забросив прежнюю, и много гулял по своему району, Гринвич-Виллиджу. Здесь тоже находились пленительной красоты сады, в том числе совсем рядом с домом один церковный сад, куда А. полюбил приходить примерно в одиннадцать утра и проводить в тишине и созерцании двадцать минут.
За время, прошедшее с полнолуния, когда он встретил Анну, наш герой часто вспоминал о ней, надеялся встретить случайно. Ему казалось, что она непременно объявится очень скоро, но теперь он начал задумываться о том, почему Анна до сих пор ему не позвонила. И, когда большая картина, изображавшая белые розы и зеркала, была готова, решил зайти к ней домой.
Он пришел к ее подъезду днем, рассчитывая, что именно в это время можно застать ее, и надеялся попасть в подъезд следом за кем-нибудь из жильцов. Он выкурил две сигареты, стоя у двери, разглядывая улицу, прежде чем наконец какая-то высокая и очень худая белокурая надменная девушка с пакетом, откуда выглядывали зеленые листья салата, подошла к подъезду и открыла его своим ключом. Он проскользнул следом. Оказалось, что девушка направлялась именно в квартиру Анны, и он понял, что это ее подруга, догнал, когда она уже открывала дверь в квартиру, и спросил по-английски:
- Вы подруга Анны? Она ведь здесь живет?
Та высокомерно смерила его взглядом и ответила:
- Да, она жила здесь. Но больше не живет.
- Как мне ее найти? - спросил А.
- Я понятия не имею, - раздраженно ответила девушка. - Она забрала свои вещи и куда-то уехала. И телефона ее я не знаю. Она потеряла телефон недавно, и нового я не знаю.
И он подумал, что это к лучшему.
- Вы говорите по-русски? - спросил он.
- No… - ответила она, но добавила томно, - Немножко…
Все же она отказалась говорить по-русски. Она была родом из Литвы, о чем рассказала ему уже совсем другим голосом, блеснув синевой глаз из-под золотых ресниц - она поняла, что вызвала интерес в нем, и была согласна продолжить знакомство.
- Я ищу моделей, и вы мне очень подходите… - сказал А., за секунду приняв решение. - Сколько вы возьмете в час?
- Are you serious?... - улыбнулась девушка с каким-то брезгливым выражением - слегка наморщила нос. - Если обнаженной, то это будет… триста долларов в час.
- Тогда… я согласен заплатить за один час, - невозмутимо ответил А. - Завтра днем, тебе подходит? Я рисую дома…
- Рисуешь? - переспросила она удивленно.
После этого она стала еще более благосклонна к нему и сказала свое имя - Лайма.
А. улыбнулся, услышав имя, и почувствовал, что даже рад тому, что не встретил сегодня Анну. Но все же он собирался разыскать ее. В его уме возник план: написать ню, используя Лайму, и продать за хорошие деньги. Фоном будут огромные цветы - желтые, синие, белые; и зеленые листья, напоминающие дикий тропический рай Руссо.
Она сказала, что ей нравится его имя, и продемонстрировала красивую улыбку в ответ на предложение отправиться вместе на ланч куда-нибудь. И он уточнил - в Гринвич-Виллидж. Она еще раз улыбнулась, указала на пакет с зеленью в руках и сказала:
- Я только… переменю туфли.
Он спустился вниз, ждать пришлось целых шестнадцать минут, но когда дверь распахнулась и вышла Лайма (в молочно-белом в коричневый горошек шелковом платье с длинными рукавами, аккуратным воротником, перламутровыми пуговицами и узкой юбкой длиной до колен, и в руках у нее была маленькая лакированная сумочка на цепочке цвета кофе с молоком, на ногах - кофейные босоножки с золотыми каблуками, волосы как белое золото, как главное богатство, лежали щедро на левом плече, глаза накрашены синими тенями, а губы влажно блестели, и А. подумал о том, что сравнение женщин с цветами есть наилучшее из всех существующих), потраченное у подъезда время показалось ему одним мгновением.
- Дойдем до первой авеню… - сказал он и от ее прикосновения - Лайма взяла его под руку - почувствовал желание завести роман с этой девушкой сегодня же вечером.
Нет, - подумал он, - сегодня нельзя звать ее к себе домой. Я напишу сначала картину, а дальше и не стоит планировать.
- Поедем в Центральный Парк, - предложил он.
- Волшебно! - воскликнула она, потом опустила глаза к босоножкам.
Он закурил сигарету на ходу и предложил ей, но она отказалась и снова взяла его под руку. Тогда он предложил ей завтра утром отправиться вместе плавать (карта, которую дал ему Джулиано, позволяла прийти в клуб вдвоем).
- Я только вчера купила новый - белый - купальник! - воскликнула она.
Они сели в такси и через некоторое время достигли аптауна, вышли на людном перекрестке и стали весело выбирать ресторан.
Он завел ее в первый попавшийся ресторан, показавшийся ему дорогим, и мулатка на входе с накаченными руками и высокой грудью приветствовала его так, будто он заказывал столик. Это из-за ключа на шее, - вспомнил он.
В огромном зале было много людей, воздух был холодным и темные зеркальные потолки высокими, пол розовый зеркальный, повсюду стояли цветы в вазах и папоротники, и все скатерти были темно-зелеными, а диваны черными.
Лайма была довольна, а ему только не понравились картины на стенах - экзотические фрукты и абстрактные обнаженные женщины, написанные блекло и неумело. Черная официантка подобострастно смотрела на А., принимая заказ, и несколько злобных взглядов бросила на его девушку. Лайма заказала морепродукты, овощи с крупой и фруктовый напиток, А. выбрал мохито, бурито и салат из авокадо, ему очень захотелось есть и он подумал о том, что вдвоем есть гораздо веселее, вспомнив время, которое он проводил с Юлей.
Лайма разговаривала с ним по-соловьиному, спрашивала, какого размера будет картина (он ответил, что в натуральную величину), затем сказала несколько глупостей о живописи. И ясно дала понять, что не видит разницы между живописью и фотографией. Затем сказала, что этим вечером приглашена в филармонию и не может провести эту пятницу с ним, но мечтает завтра утром поплавать в бассейне. Затем она рассказала о том, что работает фотомоделью, но мечтала быть манекенщицей.
- Только платят пока не очень много, - скромно пожаловалась она.
- А ты согласна, если я буду рисовать тебя в обычное время без денег?
- Договорились! - ответила она весело.
Он собирался дорого продать ню с Лаймой, и вообще мысли о том, что необходимо что-то делать, вдруг настигли его во время обеда. Можно просто поставить картины рядом, когда буду рисовать, и кто-нибудь купит, - думал он, - Или лучше поговорить с Кристиной... Но, в таком случае, об этом сразу узнает Лиля.
Ему нужны были деньги, о которых она не знает, чтобы платить Лайме три сотни в час (А. понимал, глупо рассчитывать, что она откажется от этих денег).
Он предложил ей встретиться завтра в вегетарианском ресторанчике у фитнес-клуба в десять часов утра.
Он оставил щедрые чаевые и заметил, как она обратила на это внимание. Желание денег в женщинах казалось ему естественным, но он заметил этот особенный слишком долгий взгляд.
Доллары выглядели совсем не так, как остальные деньги. Нежно-зеленые мягкие плотные купюры, на ощупь напоминающие ткань, здесь в Нью-Йорке начали казаться герою одушевленными предметами. И здесь, на Манхэттене, они мелькали везде, они сыпались отовсюду, люди стремились всем продемонстрировать свое богатство и пренебрежение к деньгам. Взгляд Лаймы выдал ее, и он понял, что она слишком болезненно хочет шикарной жизни, на меньшее не согласна. И еще он понимал, что она уверена - когда-нибудь ей удастся выгодно продать себя, и было печально смотреть на нее. После ланча они дошли один блок до Центрального Парка и прогулялись вдоль его каменной ограды. Лайма дважды говорила по телефону с подругами, но А. не смог понять, о чем она говорила с ними, а затем сказала, что ей нужно ехать на встречу с одной из них, и прибавила, что если бы тот человек пригласил ее не в филармонию, то она предпочла бы не идти на свидание с ним сегодня, а провести этот вечер с А., но всю жизнь мечтала побывать в филармонии и уже приготовила платье, в котором туда отправится. Он записал ее номер, а она его, поймал для нее такси и открыл ей дверь, и Лайма улыбнулась ему на прощание такой невинной счастливой улыбкой, что ему непременно захотелось провести вместе с ней хоть несколько дней.
Или, может быть, я мог бы договориться с ней о работе в дневное время, а вечером ходить куда-нибудь вместе - куда она захочет, пусть сама выбирает, ей это понравится, она все равно знает Нью-Йорк лучше меня. К примеру, два часа в понедельник, и два во вторник, а с четверга ее все равно будет не найти.
Он шел вниз по Манхэттену по одной из улиц Ист-Сайда, разглядывая растения и архитектуру, и ему встретилось множество женщин в красивой очень дорогой одежде - в этом районе их оказалось так много, что он почувствовал себя здесь неуместно, поймал такси и приказал водителю ехать на Юнион Сквер, вышел чуть дальше на Бродвее у дверей большого книжного магазина и внезапно встретился взглядом с высоким белым мужчиной, который показался ему знакомым, не успел понять, откуда его знает, как тот уже протянул ему руку, и в его голубых глазах было странное выражение - волнение, восхищение и еще что-то, чему А. не смог дать объяснение. Он назвал имя нашего героя, а затем свое - Пол Энгельхарт.
- У меня есть ваша картина - Большой пруд ночью. Вы меня не помните?
- Я был в необыкновенном настроении в тот вечер, и, честно говоря, мало что помню, - честно ответил А. - Только ваше лицо.
- Самое обычное лицо, не правда ли? - радостно засмеялся он, будто услышал комплимент.
- Для меня, как для человека другой национальности, ваше лицо кажется выразительным.
- В Нью-Йорке можно встретить кого-то поинтересней меня! - сказал он, краска бросилась к его лицу и глаза сверкали, - Но у меня есть странная амбиция - коллекционировать картины современных художников! Сам не знаю, откуда она взялась! Моя жена считает, что тем самым я реализую свою детскую мечту…
- Быть художником?
- Да, но я с ней не согласен. Мне просто нравится покупать красивые вещи, обладать ими! - ответил он с улыбкой.
А. хотел спросить, кто он по профессии, но быстро сообразил, что это лишнее, а вместо этого сказал, что живет теперь на Манхэттене, затем - что в последнее время немного изменил свой стиль и сделал серию удачных пейзажей. Тот явно заинтересовался и даже побледнел. Они обменялись контактами и расстались на том, что А. принесет ему в воскресенье что-нибудь из своих картин.
В книжном он купил стихи Эдгара По в красивом мрачном издании и дошел до дома пешком. Он налил себе стакан газированной воды из холодильника, выкурил косяк, сидя в углу дивана у закрытой двери на террасу. Стоило открыть ее - и холодный воздух улетал прочь, комната наполнялась ужасной жарой. Включил музыку - Брайан Ино, Discreet Music.
Таинственные звуки на грани слышимости человека медленно превратились в тихую загадочную мелодию. Затем открыл дневник и записал свои впечатления о встрече с Лаймой.
В юности он записывал в тетрадь то, что хотел запомнить, и то, что ему требовалось запомнить, но в основном тетради состояли из рисунков, потом они стали заполняться быстрее, и текста в них становилось больше. После смерти Лизы А. начал вести настоящий дневник, занося в него все значимые события своей жизни, а также мысли, которые казались ему важными. Он заполнил несколько страниц аккуратными ровными словами.
Вечером он начал писать натюрморт Ирисы и розы. В полночь он вышел на короткую прогулку, выпил кофе, и легко заснул по возвращении.
Во сне он увидел зеленые деревья и высокую зеленую траву, похожую на ту, что поразила его в фильме Тарковского Сталкер много лет назад. Он не любил этот фильм. В зеленой роще стояла ротонда с нефритовыми колоннами и узорным золотым куполом. Он пошел к ней, прислушиваясь к тишине леса. Рядом с ротондой цвели желтые георгины. По ступеням из розового камня он поднялся в ротонду. Под куполом была крестообразная золотая перекладина, и с нее вниз свисала длинная золотая цепочка с ключом от его манхэттенской квартиры. Он протянул руку, чтобы взять ключ, и проснулся.
За окном было раннее утро. Первая его мысль была о встрече с Лаймой. Он думал о ней некоторое время, пока снова не заснул. Ему уже казалось, что он влюблен в эту девушку.
Когда зазвонил будильник, он сразу встал с постели, как всегда, выпил чая на террасе, быстро собрался и отправился на свидание
Но Лайма не пришла. Он ждал ее целый час. И за это время понял, что она предпочла иначе провести время потому, что у него слишком мало денег.
Вернувшись домой, он испытал сильное мучительное желание стать известным и богатым человеком на зло ей. Ему вспомнилась Анна. Но у меня есть возможность писать цветы, - подумал он.
День был ужасно жарким. Он подумал немного о своей жизни и решил пойти в хороший ресторан на обед. Затем он стал рассматривать свои картины. Некоторые из них висели на стенах гостиной, другие стояли на полу у стен. Зазвонил телефон, это был Пол Энгельхарт, он попросил прощение за то, что не сможет встретиться с ним завтра. Они перенесли встречу на неопределенную дату. Закончив разговор, А. с тоской взглянул на свои этюды, так как ему пришла мысль продать их за маленькие деньги туристам в Центральном Парке.
Эта идея была отталкивающей, но он сказал себе: все работы, которыми я дорожу, придется отдать другому. Таким образом, он убедил себя, что нет разницы, отдаешь ты картину за две тысячи или за две сотни. Вместо ресторана он отправился, не медля и не раздумывая больше, на такси к Центральному Парку. Выбрал подходящее место у старинной каменной ограды, недалеко от пятой авеню, у входа в Парк. Людей здесь было очень много.
Не успел он расставить свои картины, как нашлись первые покупатели, туристы из штата Пенсильвания, и они забрали этюд Зеркала и розы. Отдать его было не жаль вовсе, потому что дома осталась законченная (совершенная, как периодически говорил себе в уме наш герой) картина, сделанная на этот сюжет. Вскоре пожилая пара из Японии купила Раннее утро на девятой улице. Затем он продал Большую поляну, Парк после дождя и Каменного льва. Времени прошло больше часа, он почувствовал вдруг такую сильную усталость, почти отчаяние, ему показалось неправильным то, что он продает эти работы. Он собрал остальные и, не глядя по сторонам, отправился домой.
Он не смотрел на прекрасные здания рядом с Парком, не смотрел на залитые солнцем улицы и людей на перекрестках. Он чувствовал, что этот город словно завладевает его душой и все его устремления теперь - достичь той жизни, где не придется думать о том, что сколько стоит, и нужно будет только наслаждаться преимуществами, которые дают известность и богатство.
Вернувшись в свою квартиру, он выложил на стол деньги, которые заработал: тысяча долларов в основном состояла из двадцаток, их вид произвел на него кошмарное впечатление. Лучше бы я пошел в ресторан обедать, - подумал он.
Он съел кусок сухого хлеба с сыром, налил чая и скрутил косяк. Затем долго сидел в углу дивана и припоминал, как люди разглядывали его картины, с каким видом покупали и что говорили ему.
Затем он решил посвятить вечер хозяйственным вопросам, но прежде отправился за едой.
На закате он стал убираться в доме, ни о чем не думая, пребывая в состоянии почти полного покоя, и ему попались на глаза галлюциногенные грибы, купленные у Голди. Он решил спрятать их куда-нибудь и подумал, что непременно найдет когда-то, когда уже забудет о том, что положил их туда.
Поздно ночью ему захотелось пересмотреть черно-белый фильм Вуди Аллена Манхэттен.
Он видел его несколько лет назад, потому очень удивился, что начало оказалось вычеркнуто из памяти. Особенно поразили его слова: “Талант - это удача. Я думаю, главное в жизни - это смелость.” Он нажал на паузу и записал их в дневник.
Да, все просто, - говорил он себе, засыпая, - нужно только выбрать верное направление, решиться и следовать выбранному пути… Тогда ему пришла мысль сделать особые рамы для пейзажей - покрыть их сусальным золотом. Воображая эту работу, он заснул.
Ночью ему приснился Столярный переулок. Он шел, направляясь к Сенной площади, оглядываясь по сторонам. Это был летний вечер.
Когда он проснулся, то стал думать о том, какие бывают в Питере жаркие золотые вечера: вода в каналах низко-низко, пахнет водорослями, молодой месяц в голубом небе над крышами… Никогда уже не будет в моей жизни этой тихой меланхолии.
Он отправился пить кофе в белое кафе на углу. С болезненным пристальным вниманием А. смотрел на Манхэттен, сидя за столиком на улице, и ему мерещилась какая-то трагическая комедия за этой великолепной ширмой благополучия, искусно расписанной цветами. Любопытно, - думал он, - вот живет такой богатый человек, как Пол Энгельхарт или Томас Райт, декорирует свой дом, выбирает цвет визитной карточки, запонки к смокингу… В своем уме он соперничает с художником, и даже предполагает некое превосходство. На деле, при встрече с человеком, который живет искусством, он чувствует себя униженно, словно перед ним поставили зеркало и он вынужден видеть самого себя… Но как это работает? И как мне изменить это?
С такими мыслями он медленно пошел по улице в сторону Астор Плэйс, потом сел в такси и отправился в магазин для художников. Когда такси стояло на светофоре на Астор-Плейс и А. смотрел на черный куб, который в этот момент вращали туристы, ему позвонила Кристина Андерсон и пригласила приехать на пару недель погостить к ней в Хэмптонс, но он вежливо отказался, сославшись на то, что увлекся работой на пленере и Нью-Йорк кажется ему той моделью, которую он так долго искал. Когда разговор был окончен, он обдумал свои слова, по-прежнему глядя на проносившийся мимо черный куб, и почувствовал, что сказал чистую правду.
Идея с золочеными рамами стоила ему долгих часов самозабвенного труда. Финансовые затраты были незначительными. Лиля, узнав о том, чем он занимается, поинтересовалась, нельзя ли купить подходящие готовые рамы, чтобы не тратить столько времени и сил, и он ответил, что его собственные не идут ни в какое сравнение с покупными, и благодаря им стоимость его картин значительно возрастает.
- Не знаю, верная ли это идея… - с сомнением ответила она, - Мне казалось, твой стиль - простота... Даже скромность, в некотором смысле… Ты всегда делал черные рамы для своих картин. Кстати говоря, все мои знакомые страшно удивились, когда я рассказала, что ты остался на Манхэттене. Марина Цаплина, которую ты писал, даже пошутила, что ты обманул ее ожидания…
- В каком смысле? - улыбнулся А.
- Ну, она думала, что ты станешь таким раздражительным, склочным, необщительным стариком, который не имеет ни жены, ни детей, копит деньги, чтобы завещать их Церкви - на помин души… А сам при этом имеет тайную связь с несовершеннолетней.
- Женщина с сильным воображением! - ответил А., - Но кто знает, что бы было со мной, останься я в России? Знаешь, это очень полезно - сменить город и понять, что ты по большому счету никого не интересуешь. А там, среди твоих друзей, в этой тепличной атмосфере, я начал думать, что достиг цели…
- Цели?.. Я конечно, понимаю, что художнику нужны новые впечатления. Но если говорить о цели, то… жить хорошо - вот цель. Слава Богу, у тебя есть все, что нужно... Я тоже хочу, чтобы ты стал известным живописцем на Западе, чтобы приехал в Россию… в, так сказать…
- Серебре.
- В серебре?
- Это из песни Цоя: и я вернусь домой - со щитом, а может быть, на щите, в серебре, а может быть в нищете…
- Честное слово, ты раньше не говорил о таких вещах со мной! Манхэттен уже изменил тебя!
- Я раньше и не думал о таких вещах, - ответил А.
Они еще долго говорили, обсуждали Кристину Андерсон и планы на будущее, Лиля мечтала устроить зимой выставку, в конце она сказала, что осенью в Нью-Йорк приедут ее знакомые, и они могут забрать какие-то его картины, а она найдет для них покупателей в России. Он сказал ей, что это хорошо, но, может быть, не понадобится.
Она думает, что у меня здесь нет шансов, - понял А., когда они попрощались, - Или, по крайней мере, что мои шансы на успех близки к нулю.
Затем он немного смягчился в ее отношении, сделав скидку на то, что Лиля - самый обычный человек, не смотря на ее искусствоведческое образование, и ей сложно поверить в то, что в жизни могут происходить серьезные метаморфозы. Пока она была здесь и видела своими глазами эту дольчевиту, она почти верила в то, что скоро его имя станет известным в этом городе и богатейшие люди Америки будут покупать его картины. Но стоило ей вернуться к мужу, к детям, в прежнюю жизнь, и мечты разрушились, она уже не думала ни о чем, кроме бытовых вопросов и скучных развлечений. Он представил, как она сидит сейчас за столиком ресторана в Барселоне (это был ее последний вечер в Испании, утром она должна была лететь домой), на столе бокал вина, а в центре какой-то цветок в маленькой вазочке, она смотрит на закат, на старинную площадь неописуемой красоты, но не видит перед собой ничего, кроме пустоты… В который раз он ощутил сочувствие к ней, и чувство вины за то, что, на самом деле, ему безразлична ее жизнь.
Следующие две недели он писал розы. Они расцвели по всему городу и наполнили Нью-Йорк своим благоуханием. Стояла такая жара, что днем работать на улице или гулять было невозможно. Его график сменился таким образом, что теперь он спал два раза в сутки, второй раз - с двух до пяти вечера. По ночам он делал рамы и грунтовал холсты разными красками. Просыпался рано и сразу отправлялся на прогулку с этюдником, либо плавать. Вечером ужинал в каком-нибудь недорогом ресторане.
Картин в его квартире скопилось уже много, но сильный запах масляных красок и других материалов не казался мучительным - он давно привык к нему. В воскресенье вечером, на закате, раздался телефонный звонок - Пол Энгельхарт навязчиво предложил заехать домой к А., сказав, что находится сейчас в Гринвиче, и наш герой, конечно же, ответил, что будет очень рад. В ожидании гостя, он стал мыть стаканы. Прошло несколько минут, и раздался звонок в домофон.
Пол Энгельхарт выглядел настолько взволнованным, что можно было подумать, будто от этой встречи зависит что-либо в высшей степени важное. А. немедленно пожалел, что сейчас только относился к нему враждебно, пока мыл голубые стаканы, придумывая в уме, как будет холодно и небрежно говорить с возможным покупателем.
- Какая маленькая квартира! - воскликнул тот, оказавшись внутри.
И дальше, пройдя в гостиную, смеясь, постоянно взглядывая на художника, он стал рассматривать картины, делая жесты руками. Более всего его привлекло здание Никольских рядов с оббитыми ступенями.
- Это Россия? - наконец сказал он, сложив руки крестом на груди.
А. в ответ лишь кивнул. Не спрашивая, он сделал им обоим по виски со льдом, затем открыл стеклянную дверь на террасу и сел в углу дивана. Гость остался стоять, продолжая с безумным (так уже казалось нашему герою) лицом разглядывать работы. Вдруг он обернулся на А. и произнес:
- Не кажется ли вам странным, что мы с вами встретились в Нью Йорк Сити, на Бродвее?.. В самом большом городе мира! Я думал о вас и хотел снова встретить, поэтому мы встретились!
- Вполне возможно, - ответил А. с улыбкой, которая его самого отчасти удивила, но он уже предчувствовал, что гость намерен открыть ему свою душу, уже не изменит своего решения и будет говорить долго.
Так и случилось. Они провели вместе весь вечер, и под конец Пол Энгельхарт даже курил с А. косяк. Он много рассказал о себе, особенно подробно - о том, как встретил свою будущую жену два года назад и сразу решил жениться. Он не умел говорить, используя художественные образы, но речь его не казалась бедной, так как сказанные слова рисовали картину отчаянных страданий. Он подозревал, что жена любит другого и тайно встречается с ним. Коротко он рассказал о том, что у него есть дочь от прошлого брака. Есть друзья и две собаки, загородный дом, который находится в процессе декорирования. Затем он сказал (в этот момент они шли из бара домой к А. по улице Гринвича, уже стемнело):
- Я знаю секрет красоты.
- Этот секрет? - переспросил А., нисколько не удивившись.
- Будете смеяться надо мной? - ответил он растерянно, и все его воодушевление вдруг исчезло. - Я никогда не смогу это выразить. Никогда не смогу доказать. Так вы считаете меня сумасшедшим?
- Нет, я с вами совершенно согласен, - сказал А., стараясь, чтобы его голос звучал как можно серьезнее, но в нем предательски сквозила насмешка.
- В этом моя трагедия, - вдруг с невероятной печалью сказал он, остановившись посреди улицы.
А. тоже остановился, Пол попросил у него сигарету, они закурили и пошли дальше.
- Это как у Борхеса… - задумчиво проговорил он, - Можно быть ничтожеством, просто посредственностью, незначительным персонажем, но Алеф делает тебя равным всем гениям - он раскрывает тайну!..
А. не захотел выяснять, о чем конкретно идет речь, потому что догадывался - это лишь эффектные речи, полные искренней грусти, но надуманные.
И все же правдивое зерно тоже могло быть в его словах, - думал А., когда наконец остался один. Пол Энгельхарт покинул его, пообещав купить сразу десять пейзажей.
Пока А. спал, вокруг бушевал шторм. Когда утром он вышел на террасу, ему непременно захотелось отправиться сейчас в мидтаун - в самую толпу, сердце Вавилона. Он взял этюдник и отправился на такси к Эмпайр Стэйт Билдинг. Полтора часа он гулял по окрестностям, съел сэндвич на ходу и выпил два кофе. Около магазина Macy’s, на котором было написано - САМЫЙ БОЛЬШОЙ МАГАЗИН В МИРЕ, он нашел сюжет для картины. Это были бесплатные стулья красного цвета.
Некоторое время А. сидел на таком стуле, наблюдая за людьми. Он понял, что это, по всей видимости, самый многолюдный перекресток в городе, и здесь он увидел так много молодых женщин всех цветов кожи, одетых в основном в шорты, майки или короткие дешевые платья, что ему стало казаться, будто это город женщин, а он единственный непрошенный гость на этом празднике молодых тел, рвущихся к счастью. Он знал, что если встанет со своего драгоценного зеленого стула, то обратно уже не сядет - его займут в ту же секунду, и не хотел уходить, но вскоре его попросила об этом пожилая латиноамериканка, и он молча освободил ей место, мысленно поклявшись приехать сюда еще раз.
Серо-сиреневое с оттенком василькового цвета небо над городом двигалось, менялось, и вскоре подул ветер и вновь начался дождь. А. переждал его в ресторане, съел пасту, выпил глинтвейн, и закурив сигарету, отправился гулять дальше. Он сделал этюд в Брайант Парке и вернулся домой уже под вечер невероятно уставшим.
Этой ночью он спал спокойным и глубоким сном. Ему приснился двусветный зал, через который он шел, держа в руках огромную охапку очень дорогих цветов, некоторые падали из рук. По ступенькам он спускался куда-то вниз, и в его руках уже не было цветов, но был пластиковый стакан с мохито и трубочкой, затем его попросили прочитать надписи на древней плите, и во сне он понимал, что это написали вавилоняне, но каким-то образом знал вавилонский язык и был готов с легкостью перевести текст на русский, он начал говорить - и проснулся.
Рано утром он вновь отправился на тридцать четвертую улицу. Оно было таким же пасмурным, как и вчера, и ему удалось застать то время, когда лишь часть стульев занята. Наш герой быстро сделал этюд и отправился есть ланч. Весь оставшийся день он находился в прекрасном настроении. В мидтауне он купил себе новые светло-голубые джинсы, лимонного цвета кеды и белоснежную ветровку с капюшоном. Вечером он сварил картошку и съел с соленой форелью и порезанными овощами. После такого ужина он отправился в близлежащий бар и выпил два стакана пива. Ему было грустно, когда он шел домой по темной улице. Мимо пронеслось такси и окатило его водой из лужи. Он зашел в дели, купил пачку кукурузных чипсов, сальсу и кока-колу. Перед сном он ел чипсы, лежа в постели, и смотрел короткометражку Лукино Висконти.
Засыпая, он представлял лицо актрисы, сыгравшей главную роль. Когда он думал о ней, Сильвана Мангано казалась ему самой красивой женщиной в истории. Но внезапно он вспомнил, как на вечеринке у Джулиано о ней говорила Анна. Он перевернулся на другой бок, настроение его резко испортилось, и он долго еще не мог заснуть.
Следующим утром А. вновь отправился в Ист-Виллидж. Ярко сверкало солнце. Он шел по девятой, уже такой знакомой, улице на восток, и ему казалось, что лето скоро закончится. Напрасно он убеждал себя, что впереди еще весь август, и он успеет написать все то, что задумал; это не помогало, и утро было отравлено тревожными мыслями. Вдруг он увидел девушку, похожую на Анну - она была одета в черное очень короткое платье и черные туфли на очень высоких французских каблуках. Она ловила такси. А. быстро понял, что это не Анна, затем с отвращением взглянул на опухшее бледное лицо девушки, огромные накладные ресницы, тонкие безжизненные руки… Она села в такси, и А. сразу перевел взгляд на девушку в желтом платье с золотыми волосами, собранными в хвост. Жизнерадостной походкой она шла по улице, держа в руке дорогую кожаную сумку. Эти образы показались ему противоположными, и он думал об этом противопоставлении еще некоторое время, пока не дошел до Ист-Виллиджа, а после завтрака в дайнере приступил к работе над очередным пейзажем - вид со стороны Парка на девятую улицу.
Когда он только пришел на это место и снял с плеча свой этюдник, то увидел на соседнем перекрестке Голди. Он стоял и сомнамбулически смотрел в сторону А. Закончив работу над пейзажем, художник подошел к нему.
- Хочешь показать мне? - спросил Голди.
- Если тебе интересно, - ответил А.
Голди наклонился над картиной и стал тщательно рассматривать каждый миллиметр. При этом он сложил руки на груди, так что особенно заметными стали торчащие спирали бледно-желтых ногтей. Он наклонился над картиной, будто заглянул в омут и боялся упасть в него.
- Хорошая работа, - сказал он, возвращаясь к обычному прямому положению.
Больше он ничего не сказал и стал опять разглядывать проходящих мимо людей, с прежней всегдашней высокомерностью. А. закурил сигарету, протянул пачку Голди и тот все так же надменно медленно взял одну, зацепив ногтем руку А.
- Я хочу написать твой портрет, Голди, ты не против?
- Я не против, - ответил он, пожав плечами.
Картина вышла очень красочной, благодаря экстравагантному костюму странного человека: сиреневая в белую крапинку рубашка, желто-коричневый жилет, красно-зеленый шейный платок, серо-синие, а в некоторых местах рыжие потертые вельветовые брюки и бежевые потрескавшиеся мокасины, грязно-белая пирамида волос, кожа как чистый пергамент, ногти, черные гордые грустные глаза, а фоном картины был желтый суши-ресторанчик с открытыми окнами (откуда с любопытством выглядывали люди, но художник не захотел перенести их на холст).
Во время работы над портретом они беседовали о незначительных вещах: о погоде, о том что субботней ночью в Ист-Виллидже было слишком много людей (Голди это не нравилось), об истории этого района, о том, что в Нью-Йорке много крыс. Художник рассказал ему, что в Эрмитаже живет огромная колония кошек, что Россия - самая большая в мире страна. Под конец речь зашла о событиях тех времен, когда к берегам Новой Англии приплыл корабль под названием Майский цветок.
- День благодарения - это самая, на мой взгляд, ужасная американская традиция, - сказал А. - Это равносильно тому, как христиане празднуют Пасху. Американцы благодарят тех, кого они принесли в жертву ради своей жизни. Так же и христиане празднуют воскрешение того, кого они сами же распяли бы еще раз, если бы он сжалился и пришел опять.
Голди ничего ему на это не ответил, а только посмотрел долгим глубоким взглядом. Тогда А. понял, что настал удачный момент, чтобы затеять с Голди этот разговор:
- Голди, - начал А., - Я до сих пор думаю про ту девушку, про дух Ист-Виллиджа... Ты можешь мне еще рассказать о ней?
- Это место - это и есть она, - сказал Голди, - Когда-то она ходила по этим улицам как обычный человек. Многие видели ее, особенно издалека. Я был одним из немногих, с кем она говорила. Знаешь, как я заговорил с ней? - и он с гордостью посмотрел на А.
- Как?
- Я предложил ей свой джоинт. И она не отказалась. И потом, когда проходила мимо, то всегда сама заговаривала со мной. Она загадала мне загадку, которую я не могу разгадать.
- Какую загадку?
- У каждого своя загадка, - ответил Голди и замолчал с видом, что не скажет больше ни слова.
Но А. опять задал вопрос:
- Куда она пропала, Голди?
- Она ушла в мир снов, - сказал он меланхолично, как нечто крайне обыденное.
Тогда А. сказал следующее:
- Мне часто... уже много лет снится человек, который умер. С момента его смерти. Что это значит , Голди?
- Это значит, что между вами есть связь, - невозмутимо заключил тот, затем он молчал несколько секунд и прибавил, - И эту связь нельзя разорвать. Ты видишь этого человека во сне, потому что не можешь забыть его. И он не может забыть тебя.
- Разве в царстве мертвых можно о ком-то помнить? - спросил А.
- Если можно помнить о ком-то, находясь в царстве снов, то можно помнить и в царстве мертвых. Царство снов - двойник царства мертвых, - заключил он, глядя в голубое небо Ист-Виллиджа, затем перевел свои темные глаза на А. и прибавил, - Мертвые следят за нашей жизнью. Из глубины зеркал. Они слушают наши мысли.
Больше он ничего не сказал, и тогда художник жестом предложил ему взглянуть на завершенную работу. Тот за одну только секунду скользнул взглядом и сказал:
- Yes, it’s me.
И больше ничего. А. собрал свои вещи, чтобы идти домой, и тогда Голди вдруг предложил ему пройтись по Томпкинс Сквер Парку.
- Я видел тебя в ту ночь, когда ты первый раз гулял по Виллиджу, - тихо сказал Голди, как бы сообщая какой-то секрет. - Ты прошел мимо меня, в сторону Астор Плейс. В ту ночь была полная луна.
- Как ты мог это запомнить, Голди? - поразился А.
- Я помню всех, кто проходил мимо меня, - обиженно ответил тот, шагая по аллее, идущей наискосок через парк, - Я сразу понял, что ты ищешь здесь совсем не того, ради чего все они приезжают на Манхэттен. Например, та девушка, которую ты встретил в тот вечер, когда заговорил со мной.
- Голди, ты знаешь, где она? - спросил А. и почувствовал сильное волнение.
- Нет, она больше не в Ист-Виллидже. Если бы она была в Ист-Виллидже, я бы сказал тебе точно, где она, на какой улице и что делает. Но она уехала из Ист-Виллиджа и больше не появляется здесь.
А. молчал, а Голди прибавил:
- Мне всегда было жаль ее, когда она проходила мимо. Она никогда не замечала меня. У нее красивые темные волосы и глаза. Я видел ее с разными людьми, и всегда она выглядела недовольной. Она не любит Ист-Виллидж. Поэтому духи, которые обитают здесь, никогда ей не помогали. Ты знаешь, что на месте этого Парка раньше было святилище, где людей приносили в жертву? Я говорю тебе - здесь был круг из камней. Та, которая снится мне, была первой жертвой, которую принесли духам этого острова. Так она стала духом этого леса.
- Почему ее? - спросил А., - Почему именно ее принесли в жертву?
- Потому что она была самой красивой девушкой племени, - ответил Голди так, словно А. задал ему глупый вопрос, - Она была дочерью вождя. И ее принесли в жертву ради процветания их племени. С тех пор она живет здесь.
- Ты ведь говорил, что она уехала?
- Ты не понимаешь, - сказал Голди, - Она и есть - Ист-Виллидж. Она повсюду. Многие встречали ее. Некоторые говорили с ней. Но нельзя схватить ее за руку, А., понимаешь? Нельзя уговорить ее остаться вместе с тобой. Поэтому разумнее было бы просто смотреть на нее. На расстоянии. Но как только ты начнешь просить ее остаться, она исчезнет навсегда и превратится в твой сон. И придет за тобой только тогда, когда ты разгадаешь ее загадку. Каждый видит ее по-своему. Но для каждого она - самая прекрасная женщина на всей земле. Если ты русский, то и она будет русской для тебя, и будет говорить с тобой на твоем языке. Но так будет только если ты мужчина. Женщины видят ее совсем по-другому.
- Так значит, многие видели ее? - задумчиво спросил А. - Может быть, каждый видел хоть раз?
- Может быть, - согласился Голди, - Но почти никто не узнает ее. Я тоже не узнал. Я думал - она самая обычная девушка. Но она очень чувствительна, она хочет, чтобы ее узнавали, поэтому она не всегда бывает добра к людям. Если ты встретишь ее когда-нибудь, А., то лучше пройди мимо. Главное - запомнить ее лицо. Тогда она навсегда останется вместе с тобой.
Сказав это, Голди остановился, они находились у другого края Парка, у авеню Би, где уже начинался так называемый Алфавитный Городок, который многие люди (например Голди) тоже считали частью Ист-Виллиджа, его второй половиной.
- Надеюсь, мы еще увидимся, - сказал Голди.
- Куда ты идешь? - спросил А. с любопытством.
- Я иду домой, - ответил Голди как всегда обыденно и спокойно.
Они пожали руки и разошлись в разные стороны. А. опять пересек Парк и направился домой по девятой улице.