«Он не маньяк! Не похож», — уговаривала себя Маша, ускоряя шаг. А что он такое? О, спросите что-нибудь полегче! Такого она еще в жизни не видела.
Елки зеленые, ну где же этот выход? Не та дверь! Снова не та! Опа! А за этой вообще провал!
Она спиной чувствовала, что незнакомец приближается. Спокойно, неспешно. Только от этого становилось еще страшнее.
«Зачем ты только сюда поперлась? Острых ощущений захотелось? Любому дураку понятно, что не надо соваться в заброшенные дома!» — воспрянул запоздалый голос разума.
Волоски на шее встали дыбом: Маша каким-то звериным чутьем почувствовала, что «не маньяк» подошел почти вплотную и остановился за ее спиной.
«Помирать, так с музыкой!» — решила Маша и резко повернулась на сто восемьдесят градусов.
***
Она бы никогда не сунулась в этот дом, если бы не Пашка. Только он виноват. До этого разговора Маша и знать не знала, что эта развалюха существует. Может, просто не замечала...
Но в тот день нервы звенели, словно перетянутые гитарные струны. А все Павел — гитарист-недоучка. Ну разве так можно? Нет! Нельзя! Даже если ты разлюбил, даже если тебе наплевать, все равно нельзя.
Маша-то не разлюбила. Ей больно, чертовски больно. А он:
— Не надо делать трагедии! Люди сходятся и расходятся каждый день.
Да какое ей дело до других, если ее собственное сердце расколотили на миллион осколков!
И да, Маша заплакала, глупо, жалобно, по-бабьи. Ревела, а сама себя ненавидела. И за эти слезы, и за дурацкий вопрос, вырвавшийся между всхлипами:
— Почему?
— Потому что так бывает. — Павел смотрел на нее сверху вниз и говорил сверху вниз, больно тюкая словами по темечку.
Да еще и солнце, словно насмехаясь над Машей, раздвинуло занавесь туч и заглянуло в окошко. Осень дразнилась: «Я не реву, хоть мне по статусу положено, а ты тут море-океан развела. Фи!»
— Убирайся! — приказала Маша. Хотелось звучать холодно, но голос дал истеричного петуха.
Пашка будто ждал этих слов, как отмашки. Закинул на плечо сумку и ушел. Хлопнула входная дверь, перерубая ниточку, тянувшуюся из Машиного сердца к нему...
Резануло так, что она заорала. Вот уж не думала, что так прикипела к этому обормоту. А ему хоть бы что. Даже не попрощался, не попытался утешить. Хотя должен был... Должен!
***
Сколько она слонялась по опустевшей квартире, Маша не знала. Открывала шкафы, тумбочки. Выискивала хоть что-то забытое Пашкой. Футболку, наушники, тапки. Ведь если он забыл что-то более-менее ценное, то наверняка за ним вернется.
А если вернется, то, может быть, передумает. Маша постарается, чтобы передумал.
Нельзя вот так вот бросить женщину, с которой ты жил последние два года под общим потолком. Невозможно оставить ее посреди осени одну, вручив лишь куцее объяснение: «У всех так бывает».
Наконец, она устала, иссякла, но ничего так и не нашла. «Внимательно собирался, поганец. Ну и черт с ним! Прекрати эту мелодраму! Нужно умыться, встрепенуться и прочь из дома! Гулять, кутить, праздновать! Хорошо, что не поженились, детей не родили. А то ведь еще больнее было бы!»
Утешение не сработало как надо, но она кое-как собралась: умылась холодной водой, натянула джинсы, собрала волосы в хвостик. На макияж уже сил не хватило. М-да, в таком виде не кутят.
Да и, если честно, не хочется. Поэтому Маша пойдет просто гулять. Чтобы не спятить от боли. Будет перебирать себе ногами, пинать нарядные октябрьские листья, думать о чем угодно, только не о нем!
А еще можно смотреть вокруг. Цепляться взглядом за мир, чтобы не провалиться в истерику, чтобы не броситься за Пашкой с мольбами и уговорами.
***
Народу в парке сегодня негусто. Маше не встретилось ни одной влюбленной парочки, ни одного счастливого семейства. Никого, кто вызвал бы у нее горькую зависть: «Везет же! А меня выбросили».
Только одинокие степенные старички да шустрые собачники. За ними наблюдать неинтересно. И Маша смотрела по сторонам. Так внимательно смотрела, что в конце концов увидела старый дом, спрятавшийся в багряно-желтых деревьях.
Издалека он казался красивым. Деревянный, основательный. Резное кружево наличников, круглое витражное окошко под коньком. Остальные окна, правда, заколочены. А вот дверь нараспашку.
«Сто раз здесь ходила, — удивилась Маша. — Как это я его не видела? Наверное, влюбленные действительно ничего вокруг себя не замечают».
Ну что же, сегодня она одинокая, раненая, и делать ей совершенно нечего, можно и на загадочный дом полюбоваться. Маша подошла поближе. За дверью, куда доставал свет, порхали осенние листья, шуршали, звали.
Маша поднялась на крылечко: «Зайти, что ли?».
***
Дурацкая идея! Изначально опасная: пол мог сгнить, и Маша имела все шансы провалиться. Или тут могли поселиться бомжи.
Но внутренняя Машина разумница промолчала. Зато слабо трепыхнулось любопытство. И Маша перешагнула порог. Дверь за спиной хлопнула, оставив ее в полумраке.
«Ну и пусть», — Маша включила телефонный фонарик, огляделась. Внутри дом казался гораздо вместительнее. Она стояла в холле, больше похожем на грот. От него влево и вправо уходили темные коридоры.
«Может, ну его? Пойдем отсюда», — подала наконец голос разумница. «Нет уж, фигушки! — уперлась Маша. — Во-первых, мне любопытно, а во-вторых, бояться мне уже нечего. Меня сегодня любимый мужчина бросил. Размазал, раздавил, душу каленым железом выжег. Так что заткнись!»
И разумница умолкла. А Маша нырнула в левый коридор, освещая себе путь фонариком.
Коридор закончился пустым и на удивление светлым залом. От мебели — только более темные следы на выцветших обоях. Из-за серых пыльных занавесок пробивается свет.
«Здесь окна заколотить забыли. Мне повезло», — Маша выключила фонарик. Огляделась — давно заброшенное жилище.
Единственный предмет интерьера — большущая картина на стене. С картины грустно смотрит зеленоглазый рыжий мужчина. Наверное, Машин ровесник.
«Надо же, взгляд какой живой. Да и вообще что-то в этой картине есть. Вроде обычная комната нарисована, мужик сидит на стуле. Ничего необыкновенного. А вот не оторваться».
Она подошла вплотную, потрогала деревянную раму. В правом уголке нашлась надпись «Егор». И все! То ли так зовут мужчину, изображенного на холсте, то ли художника.
«Какой-то одинокий Егор. Висит здесь уже лет пятьдесят, никак не меньше, если судить по одежке», — подумала Маша.
— Ну что же, будь здоров, Егорка! — Маша сделала шутливый реверанс, ухватившись за полы куртки. — Хороший ты, наверное, был человек, раз с тебя картины писали. Но больше здесь смотреть не на что. Пойду.
И тут нарисованный мужчина встал с нарисованного стула. Маша замерла. Егор потянулся, хрустнули суставы.
«Еще бы! — пронеслось в Машиной голове. — Он ведь столько лет сиднем сидел!» Егор меж тем открыл рот, задумался, потом потрогал свое горло и откашлялся.
Вот тут Машины нервы не выдержали. «Это глюки! Может, я от стресса умишком повредилась, а может, здесь в воздухе какая-нибудь дрянь. Короче, надо двигать на выход».
Поворачиваться спиной к ожившей картине было страшно, но стоять и наблюдать за Егором еще страшнее. Поэтому Маша заставила себя оторвать взгляд от полотна и шагнуть в темноту коридора.
Стучали каблучки, фонарь выхватывал кусочки реальности, Маша спешила на выход. А потом к ее шагам добавились еще чьи-то.
«Он выбрался на свободу!» — заголосила паника, и Маша прибавила ходу.
***
Шаги за ее спиной не ускорились. И на том спасибо. А вот холл изменился. Раньше там была одна дверь, ведущая наружу. Теперь их стало больше десятка. Они блестели латунными ручками и словно подтрунивали над Машей: «Попробуй угадай, какая из нас тебе нужна».
Маша заметалась меж ними. Выхода не было. А потом Егор ее настиг.
Она смотрела в его зеленые глаза, прижавшись спиной к очередной ненужной двери. Ручка болезненно впивалась в спину.
— И чего вы так от меня рванули? Я вроде не страшный, — хрипло поинтересовался Егор. — И удивлен, между прочим, не меньше вашего. Как вы сюда попали, скажите на милость?
— В дверь вошла, — пролепетала Маша.
— Вот так запросто взяла и вошла?
— А чего в этом сложного?
— Ну сюда уже много лет никто не входил. Наверное, есть определенные сложности.
Егор закашлялся.
— Вы уж простите, сто лет не разговаривал. Отвык. Давайте знакомиться, что ли.
Ситуация была настолько дикой, что Маша не знала, как реагировать. Поэтому просто протянула руку:
— Мария.
— Егор.
— Я знаю. На вашем... Вашей... Прочитала, короче.
— А, ну да. Моя тюрьма подписана. Вы знаете, я ведь поблагодарить вас хотел. Не представляю, как у вас уж это получилось, но вы меня вызволили. Но вы так припустили — не догнать. У меня ведь не только голос пропал, но и ноги от долгого сидения затекли.
— Еще бы не припустить. На меня, можно подумать, каждый день из картин то Иваны, то Василии, то Егоры вываливаются, — нервно хохотнула Маша. — Я уж думала, крыша моя многострадальная отъехала. А потом еще боялась, что вы маньяк какой-нибудь.
— Ну спасибо, — нахмурился Егор. — Вот уж на маньяка я точно не похож. Хотя радует, что вы уже способны на сарказм. Я обычный несчастный человек, которому очень не повезло в жизни.
— Расскажете? — полюбопытствовала Маша.
— Расскажу, только вам присесть не помешает. Я-то уже насиделся. Жаль, мебель всю вывезли. Но в холле вроде банкетка была.
***
— Все приключилось давным-давно из-за любви, — начал Егор, когда Маша устроилась на пыльной, но еще крепкой банкетке. — Ее звали Ольга, и она была самой лучшей женщиной в мире. Во всяком случае, для меня. Мы были знакомы со школы, любили друг друга. Только вот я любил, как мне казалось, сильнее.
А она была такой легкой, словно птичка колибри. Порхала по жизни от цветка к цветку. Я не желал, чтобы она порхала. Ведь тогда другие могут увидеть ее, изловить, забрать себе.
Я ревновал. Она смеялась и называла меня глупым. Я злился и запирал ее в клетке. Запрещал выходить без меня из дому. Она плакала и говорила, что не может так жить. А я не понимал, чего ей не хватает. Дом есть, я рядом, забочусь, оберегаю.
И однажды мы крепко поругались. Я хлопнул дверью, вышел на крыльцо и увидел падающую звезду. Вспомнил, что можно загадать желание... И загадал!
«Пусть будет так, чтобы я всегда был рядом с моей Ольгой. И она бы больше не плакала, а была в этой жизни счастливой!»
На следующее утро я проснулся в картине на том самом дурацком стуле, где вы меня и обнаружили. У вселенной забавное чувство юмора.
Я провел всю жизнь рядом со своей Ольгой. Уж не знаю, что она видела на холсте. Скорее всего, что-то свое. Но картина ей нравилась. Она повесила ее в обеденном зале нашего дома и часто на нее смотрела.
И ведать не ведала, что я тоже смотрю. Я видел, как Ольга, погоревав о моем исчезновении, снова влюбилась. Потом вышла замуж.
Он был доктором. Усатым, очкастым, пухлым. И, наверное, добрым. Но я его ненавидел. За то, что он рядом с ней, за то, что она счастлива, за то, что у них родились дети.
Я безмолвно бесновался не один десяток лет, пока дети не выросли, доктор не умер, а сама Ольга не состарилась.
Она стала бабушкой, у нее появились внуки. А я, неизменный, молодой и неподвижный, любовался ей. До тех пор, пока не пришел ее час уходить...
Дети продали дом вместе со мной. Но это меня уже не волновало. Все потеряло смысл со смертью моей «колибри». Менялись жильцы — я их едва замечал. А потом дом опустел... И я остался один. Пока не пришла ты.
И знаешь, что я понял за годы своего заточения? Простую до безобразия истину: «Если кого-то любишь, отпусти! Твой человек останется рядом, а чужой пусть уходит! Насильно удержать любовь нельзя, и против воли никого не сделаешь счастливым».
***
Он замолчал, а Маша задумалась: «Жуткая история. Человек целую жизнь потерял».
— А куда вы теперь? — спросила она.
Но ей никто не ответил. Холл был пуст. Входная дверь обнаружилась там, где и была раньше. Ветер задувал в нее осенние листья. За порогом сгущался вечер, дрожал свет фонарей за деревьями. На парк опускалась темнота.
Маша вышла из дома, никто ее не остановил. Был ли Егор на самом деле? Наверное, был. Слишком уж глубоко пробрался его рассказ в Машино сердце. Такое не придумаешь.
Куда он делся? А вот это загадка. Может туда, откуда и появился: в вечное небытие. А может, обрел наконец покой.
Маша была ему благодарна. Напомнил он ей прописные истины: насильно мил не будешь, нужно уметь отпускать, живи своей жизнью.
Вроде избито, а вот забывают об этом люди. И Маша забыла. Вцепилась в Пашку мертвой хваткой. Ушел, да и скатертью дорога. Не надо держать, цепляться, страдать. Нужно жить. Жить своей жизнью. Завтра Маша этим и займется.
Она вышла на дорожку парка под фонари, обернулась еще раз на дом. Но не увидела его в полумраке. Может, он тоже исчез. Но это уже неважно. «Надо уметь отпускать», — прошептал осенний ветер. Маша кивнула, подняла воротник куртки и заспешила домой.
Автор: Алена Слюсаренко