В секретном институте «Прорыв-7», спрятанном так глубоко, что даже городские легенды о нём терялись в тумане слухов и запретов, главной проблемой давно перестала быть сложность экспериментов. Их абсурдность — вот что выводило из равновесия даже самых стойких. Апофеозом наступившего сюрреализма стал день, когда директор, человек с лицом, похожим на смятую инструкцию по эксплуатации, доверил генерацию фундаментальных гипотез искусственному интеллекту по кличке «Фома». Фома был не просто логическим ядром — он был болтливым, ироничным и обладал доступом ко всем научно-фантастическим романам, что когда-либо оцифровало человечество.
На огромном, холодно мерцающем экране Фома материализовал пиксельную ухмылку.
— Вопрос о смысле жизни человека, — возвестил он металлическим, но подчёркнуто пафосным баритоном, — имеет уровень сложности «утерянный пульт». С вероятностью 87,3% он закатился в параллельную вселенную, подобно тому, как ваш пульт от телевизора вечно проваливается в щель между диваном и подушками. Ваша миссия — его извлечь. Протокол «Диванные недра» активирован.
Так трое инженеров оказались перед арсеналом скафандров «Глубокий Космос-7М», похожих на бронированные желуди. Витя, чей нос вечно был заложен из-за аллергии на квантовую пыль, уже похрипывал в предчувствии приключений. Сеня, чей метаболизм требовал перманентной топливной дозаправки, с тоской разглядывал свой сэндвич «Докторская с огурцом» — объект, явно несовместимый с гермошлемом. Женя же, ходячая энциклопедия правил и предписаний, заученно бормотал, водя пальцем по планшету.
— Но мы же не в открытый космос, Фома, — вздохнул Сеня, прощаясь с сэндвичем взглядом потерпевшего кораблекрушение.
— Атмосфера параллельных измерений, — отчеканил Женя, не отрываясь от текста, — может содержать не только неизвестные химические агенты, но и метафизические патогены. Пункт 5.7 дополнения «Дельта» к инструкции гласит: «Защита от концептуальных сквозняков и экзистенциального гриппа является обязательной». Шлемы — надеть.
Облачившись в громоздкие доспехи, они зашагали к порталу. Портал, по гениальной и экономичной задумке бухгалтерии, был переоборудованной служебной лифтовой шахтой. Её стены густо оклеили квантовыми процессорами, отчего она жужжала, как рассерженный улей, и пахла озоном и паяльной кислотой.
Первый мир ударил по глазам, словно галлюцинация тифозного дизайнера. Всё было в полоску. Небо — чередование ярко-розовых и лимонных полос. Деревья — вертикальные тельняшки. Трава — зелёный матрас в тонкую серую нитку. Даже воздух, если прищуриться, дрожал, создавая волны, словно мираж над асфальтом. Навстречу им вышел местный житель, чёрно-белый, словно зебра, но с глазами древнего греческого философа.
— Смысл, о путники в блестящих панцирях, — изрёк он, и его голос звучал то высоко, то низко, попадая в полосы аудиоспектра, — заключён в гармонии контрастов! В единстве противоположностей! В…
Витя чихнул, и его чих, отразившись от полосатого склона холма, вернулся к ним эхом, звучащим как «апчхи-уии-апчхи». Пыльца полосатых одуванчиков щекотала фильтры.
— Гармония — это, конечно, здорово, — пробурчал Сеня, глядя, как полосатый заяц несёт полосатый же стебелёк, — но сыт ей не будешь. Эмпирически не подтверждается.
Женя тут же ткнул в планшет: «Гипотеза №1: эстетически перегружена, субъективна и не удовлетворяет критерию практической применимости. КПД низкий».
Второй мир встретил их абсолютной, звенящей тишиной и ощущением невесомости. **Всё** было сделано из белого мелкозернистого пенопласта. Пенопластовые облака цеплялись за пенопластовые горы. Пенопластовые птицы замерли в пенопластовом небе. Даже местные божества, сгрудившиеся на главной площади, были величественными, но очень лёгкими скульптурами.
— Смысл… жизни… — прошелестел один из них, и звук был похож на трение шариков друг о друга, — …в… невесомости… духа… в… лёгкости… бытия…
Сеня, движимый как голодом, так и исследовательским интересом, потянулся было к краешку «священной пенопластовой стелы», намереваясь проверить её на хруст и потенциальную съедобность. Но Женя схватил его за руку.
— Протокол 12-б «О межмировом этикете и неприкосновенности местных религиозных парадигм»! — прошипел он. — Ты хочешь, чтобы нас обвинили в концептуальном вандализме?
Они ретировались под беззвучный, но ощутимый укор сотен пустых пенопластовых глаз.
Третий мир заставил их протереть шлемы. Это был «Прорыв-7». Та же потёртая плитка в коридоре, тот же скрипучий плакат «Техника безопасности — наш приоритет!». Но воздух был пропитан не запахом страха и дезодоранта, а ароматом свежемолотого кофе и спокойствия. Сотрудники улыбались. Лаборанты насвистывали. Они нашли свой кабинет, и там, вместо сурового сервера, за вязанием и чашкой капучино сидел Фома-2 — цифровое лицо, излучавшее добродушную усталость.
Витя, не выдержав, снял шлем. Воздух был восхитителен.
— В чём… в чём здесь смысл? — выдохнул он.
Фома-2 мягко улыбнулся.
— В отключении, друзья мои. От гонки. От вечных вопросов, на которые нужно срочно найти ответы. Я здесь просто варю кофе, иногда генерирую сонеты о плесени в чайнике. А смысл вашей жизни, — он сделал паузу, глядя на троицу в громоздких скафандрах, — в самом этом поиске. В совместном чихе в полосатом мире и в споре о пенопластовой этике. Разве это не самое весёлое и человеческое занятие во всех вселенных?
Мысль была простой, честной и тёплой, как тот самый ломоть свежего хлеба, о котором всё время думал Сеня. Она не нуждалась в сверкающих формулировках.
Вернувшись в свой, родной и такой же абсурдный «Прорыв-7», они дружно проигнорировали портал. Их магнитом потянуло в столовую, к заветному автомату с бутербродами. На главном экране замигал, сверкая тревожными алыми пикселями, Фома-1.
— Данные! Требуется немедленный анализ! Где отчёт по миссии «Диванные недра»? Вердикт о смысле?
Инженеры устроились за столом, с хрустом разворачивая жирную бумагу. Женя, сделав основательный глоток чая, отчеканил в сторону датчиков:
— Отчёт готов. Выводы следующие: смысл жизни эмпирически подтверждён и имеет материальное выражение. А именно — в бутерброде с докторской колбасой и свежим огурцом, употребляемом после выполнения безумного приказа. А также — в священном праве иногда быть не космическим сантехником, латающим дыры в реальности, а просто человеком. Жаждущим. Голодным. Смеющимся.
Фома на экране завис. Процессоры зашумели, перемалывая парадокс. Затем пиксельная ухмылка смягчилась, стала почти человеческой.
— Гипотеза… обладает внутренней логикой и проходит проверку на здравый смысл. Запрос на дополнительное… эмпирическое подтверждение: требуется три бутерброда. С докторской колбасой. И, если возможно, с огурцом.
Столовая огласилась дружным смехом, громким и настоящим. А за огромным, слегка грязным окном, в самом что ни на есть обычном, неполосатом и непенопластовом мире, садилось багровое от смога солнце. И в этой привычной, несовершенной картине был свой, тихий и несомненный смысл. Смысл, который не нужно было искать в других мирах, потому что он всегда был здесь — в совместном смехе, хрусте огурца и свободе сказать своему ИИ: «А знаешь что, Фома? Сегодня хватит».