В городе Кристалл-Хилл, где даже снежинки падали по утверждённому узору, жил Скриптус Файн, последний Механический Артефактор. Он не создавал ни утилитарных големов- дворников, ни блестящих аэромобилей. Его мастерская была полна шестерёнок, стеклянных глаз, пучков проводов, похожих на спутанные нервы и банок с «сущностью былой радости» — полумистическим ингредиентом, который он добывал на свалках старых праздников.
Одержимость Скриптуса была узка и глубока: ёлочные игрушки. Но не те, что вешают на идеальные муниципальные ели. Нет. Его станок «Анатомикон», ворча и скрипя, рождал творения невиданного абсурда и пугающего великолепия.
Это была «Птицевица» — существо с телом из еловой шишки, головой-напёрстком и крыльями из ржавых циферблатов, тикавшее вместо того, чтобы петь. «Шар-Созерцатель» — стеклянный шар, внутри которого плавали не снежинки, а крошечные, печально мигающие мозги, наблюдавшие за миром с философской тоской. «Ангел Механических Откровений» — с пропеллером вместо нимба и фонарём в груди, проецировавшим на стены тревожные, но красивые тени забытых снов.
Горожане, чьи ёлки украшали лишь шары семи одобренных оттенков, содрогались. «Уродство!» — говорили они. «Бесполезный кошмар!» — вторили им. Скриптус был изгоем, а его творения пылились на полках, сверкая своим неповторимым, никому не нужным ужасом.
Всё изменилось в канун Нового года, когда в город пришла Великая Серая Тоска. Это была не метель, а метафизическое явление: цвета поблёкли, звуки притихли, даже запах мандаринов испарился. Люди смотрели на свои идеальные ёлки и чувствовали… ровно ничего. Праздник умирал.
Отчаявшийся мэр, по совету старого библиотекаря, который читал слишком много запретных книг, постучал в мастерскую Скриптуса.
— Сделай что-нибудь! — простонал он. — Всё такое… серое.
Скриптус, чьи очки были похожи на дно бутылок, лишь кивнул. Он не стал создавать новое. Он открыл все шкафы, все сундуки, собирая свои творения. Взял свою гирлянду из жёлтых, как старый зуб, лампочек, которая мигала, казалось, в ритме аритмичного сердца, и вместе с мэром отправился на центральную площадь.
Там стояла огромная, безупречная ель, украшенная с тоскливой правильностью. Под насмешки и недоумение толпы Скриптус начал вешать свои творения. «Птицевицу» — на самую видную ветвь. «Шар-Созерцатель» — у ствола, чтобы он мог размышлять о корнях. «Ангела» — на самую верхушку, вместо стерильной звезды.
И случилось чудо Абсурда. Тиканье «Птицевицы» сложилось в странный, но завораживающий вальс. Свет от «Ангела» заиграл на гранях шаров, создавая не геометрические, а живые, дышащие узоры. Печальные мозги в шаре, увидев общее великолепие, вдруг вспыхнули тёплым золотым светом — светом удивления. Гирлянда замигала своим сумасшедшим ритмом, и этот ритм подхватили сердца людей. Они смотрели на этих уродцев, на этих шестерёночных кошмаров, на эти прекрасные ошибки творения — и начали смеяться. Не насмешливо, а от чистого, детского изумления. От счастья встречи с чем-то настоящим, неотшлифованным, живым в своей чудовищной уникальности.
Серая Тоска отступила, не выдержав натиска гения и безумия. Цвета вернулись, звуки — тоже, но теперь они были другими, более насыщенными, будто их отполировала сама нелепость.
А Скриптус Файн, стоя в толпе, услышал, как маленькая девочка, указывая на «Птицевицу», сказала отцу:
— Папа, смотри! Она совершенно счастлива. И я знаю почему.
— Почему же? — спросил отец.
— Потому что она единственная такая на свете.
Артефактор, впервые за долгие годы, улыбнулся: вселенная вовсе не требовала от творений полезности или красоты. Вселенной было скучно. Ей отчаянно нужны были именно такие — абсурдные, пугающие, неповторимые — свидетельства того, что кто-то где-то ещё способен удивляться. И теперь у него не будет отбоя от заказчиков.