Дед Матвей был не просто коллекционером странного. Он был следопытом на границе миров, а его петербургская квартира — портовым складом для диковин, которые не вписывались в законы нашей реальности. Но в тот год он привез не просто очередной экспонат, а целый ковчег. «Не для спасения, — пояснил он, вынимая из чемодана, казавшимся больше его самого, туго перетянутые тканью свертки, — а для взаимного визита вежливости. Они празднуют свой аналог Рождества. Им интересно посмотреть».
Первым делом исчез запах хвои и мандаринов. Его вытеснил аромат остывшей вулканической пыли, окисленной меди и чего-то древнего, сладковато- тлетворного — как запах библиотеки, где книги сшиты из шкур неизвестных животных. Мы развешивали «игрушки» в благоговейном, почти парализующем молчании.
Но это не были игрушки. Это были сосуды, тюрьмы или, может, корабли для иных форм жизни. Вместо шаров на ветвях приземлились, вцепившись когтистыми ростками, хрустальные груши. Сквозь их прозрачную кожу пульсировали жилки холодного света, а в сердцевине каждой мерцал зрачок, в котором плавала капля иной галактики. Между иголок, не касаясь их, проплывала рыба из черного фарфора. На ее хвосте, в миниатюре до жуткой детализации, полыхал крошечный готический город. Крошечные фигурки в его окнах метались, и казалось, доносился тончайший крик — призрак звука, уловимый только костями черепа. А на самой верхушке, заменив звезду, восседала Птица- Хранитель. Ее тело было скручено из ржавых ключей и часовых пружин, а голова — лицо самого деда Матвея в молодости, но застывшее в вечной, всепонимающей дремоте. Ее крылья, сложенные за спиной, тихо поскрипывали, словно перемалывая ход времени в этом углу комнаты.
Но царила тут Гирлянда. Ее звеньями были не лампочки, а существа, сплетенные из колючей проволоки и испещренных тайнописью пергаментных лент. Когда кто-то проходил мимо, они не просто звякали. Они вдыхали движение воздуха, раздували свои пергаментные грудные клетки и испускали звук — не музыку, а саму материю звука: шорох падающей пыли с лун далеких пустынь, скрип ледников на планетах-сиротах, шепот сгоревших рукописей.
Тетя Вера, осушая бокал, проронила: «Жутковато. Будто они не просто смотрят, а… составляют каталог».
И это была правда. Внезапно все зрачки в грушах синхронно сузились, фокусируясь на каждом из нас. Птица на верхушке медленно, с металлическим скрежетом, повернула голову на триста шестьдесят градусов. А Гирлянда запела. Вернее, начала транслировать. Из ее существ полилась не мелодия, а многослойная симфония чужих воспоминаний: вкус местных снежинок на их небе, отражение наших ламп в их неглазных глазах, тактильное ощущение бархата нашей скатерти для существ, лишенных кожи.
Тогда ёлка Вздохнула. Это был звук низкочастотного гула, идущий из ее ядра. Ветви не просто качнулись — они разомкнулись, как пальцы пробуждающегося гиганта. Вместо хвои посыпалась искрящаяся пыль, каждая крупинка которой была микроскопическим геометрическим телом, преломлявшим наш свет в спектры, которых не существует в природе. Воздух загустел, наполнившись теперь явственным запахом старой крови, пролитой под иным солнцем, и пыльцой металлических цветов.
Началось Шествие. Фарфоровая рыба оторвалась от ветки и поплыла сквозь воздух, оставляя за собой не радужный след, а трещину в реальности — тонкую, темную щель, в которой мерцали чужие созвездия. Хрустальные груши лопнули с тихим хрустом, и из них выскользнули существа из жидкого топаза, на множестве щупалец засеменившие к нашему столу. Они не ели «Оливье». Они изучали его молекулярную структуру, касаясь салата тонкими, плазменными жгутиками, от которых картофельные кубики на мгновение кристаллизовались, а горошины пели тонким стеклянным звоном.
Мы онемели. Это был не ужас, а абсолютный, всепоглощающий трепет перед чужой полнотой бытия. Они не были злыми. Они были настолько иными, что наша реальность была для них интерактивной, живой декорацией. Дед Матвей кашлянул. Звук был грубым, человеческим, и он разорвал заклятье. Он поднял свой бокал. Он повернулся к существу, которое только что сползло с нижней ветки. Оно напоминало улитку, но раковина ее была миниатюрным копией Ульмского собора и сквозь витражи светилось что-то мозговидное и пульсирующее.
— С наступающим, — тихо сказал дед. — Благодарю за то, что приняли приглашение.
Существо вытянуло голову. На ее конце не было лица, только складчатая мембрана. Она завибрировала, и в наших ушах, минуя слух, прямо в сознании возник четкий, холодный и вежливый голос: «Взаимно. Ваш „шампанское“ — интересная едкая субстанция. Ваша эмоция „тоска“ имеет уникальный спектр. Мы внесем ее в реестр».
И тогда мы поняли. Мы были не хозяевами, принимающими гостей. Мы были экспонатами в их новогодней коллекции, мимолетным, но очаровательным диковинным зрелищем. И пока длилась эта магическая ночь, два мира не просто праздновали вместе. Они внимательно, с бесконечным любопытством, изучали друг друга — под незыблемым взором Птицы- Хранителя и под жутковатую, непостижимую музыку бытия со всех концов Вселенной.