Многие субъекты перед окончательной потерей личности сообщали о навязчивой мелодии в голове. Они называли её „Песней Леса“ или „Зовом“. Некоторые утверждали, что она исходит от „каменных баб“, расположенных к северу от объекта».
Эта фраза заставила меня вздрогнуть.
Рогов поднял на меня глаза.
— Что такое, Волков?
— Мой отец, — я с трудом подобрал слова. — Он был картографом. Перед тем как исчезнуть, он работал над картами этого района. Я был тогда совсем мальчишкой, но помню: он часто сидел по ночам над своими планшетами.
И на одной из карт, в этом самом квадрате, он нанёс странные символы. Их там не должно было быть. Это были не топографические знаки — просто три изогнутые линии, похожие на руны.
Он называл их «поющими камнями». Начальство приказало ему убрать их, сказав, что это мистический бред. А через месяц он пропал.
В тот момент, стоя в этом ледяном подземелье, я вдруг отчётливо вспомнил тот вечер. Отец сидит за столом, склонившись над картой при свете лампы. Я подхожу к нему, и он, не оборачиваясь, говорит:
— Никогда не ходи туда, Дима. Там поёт земля. Если она тебя услышит, то уже не отпустит. Заберёт твоё имя.
Его голос был тихим и серьёзным, и мне стало страшно. Я тогда не понял его слов. А теперь я стоял в самом сердце его кошмара.
Мы продолжали читать. В конце одного из отчётов, выведенное дрожащей рукой начальника лаборатории, были такие строки:
«Мы ошиблись. Это не просто физическое явление. Сигнал разумен. Он изучает нас. Он учится. Он научился имитировать наши мысли, наши воспоминания. Он использует их как приманку. Мы заперли в бункере нескольких заражённых, но это бесполезно. Сигнал проходит сквозь стены. Он уже в нас. Мы слышим песню.
Вчера лейтенант Белкин вышел наружу и не вернулся. Он сказал, что его зовёт жена. Его жена умерла пять лет назад. Мы обречены.
Принято решение: консервация объекта. Уничтожить все записи. Затопить нижний уровень. Бог нас простит».
Дальше текст обрывался.
— Они не уничтожили, — прошептал я.
— Они просто сбежали, бросив всё, — закончил Рогов. — И запечатали эту дрянь здесь. А теперь она вырвалась наружу. Видимо, грунтовые воды или смещение пород повредили изоляцию.
Мы нашли план бункера. Он уходил на три уровня вглубь. Источник сигнала — «камера-резонатор» — находился на самом нижнем. Этот уровень был помечен как затопленный.
— Вот наш план, — сказал майор, ткнув пальцем в схему. — Мы возвращаемся в церковь. Берём взрывчатку. Возвращаемся сюда и подрываем вход в этот проклятый бункер. Завалим его к чёртовой матери. Если мы не можем его выключить, мы его похороним.
План был самым убийственным, но это был единственный шанс не дать заразе распространиться дальше.
Когда мы выбрались на поверхность, уже смеркалось. Деревня встретила нас всё тем же молчанием. Но теперь оно не казалось пустым. Оно было наполнено знанием.
Я смотрел на неподвижные фигуры жителей и понимал: они не жертвы. Они — ретрансляторы. Они — хор, поющий эту бесконечную, стирающую песню.
И где-то среди них стоял сержант Белов.
На последней странице найденного нами журнала, выведенная кровью, была всего одна фраза:
«Оно не пришло извне. Оно всегда здесь было. Оно — это сама тишина».
Вернувшись в церковь, мы застали Лукина в состоянии, близком к панике.
— Оно меняет их! — бормотал он, указывая на предметное стекло под микроскопом. — Я оставил образец крови Белова на несколько часов. И теперь смотрите сами!
Рогов прильнул к окуляру, затем жестом подозвал меня. Я увидел невероятное. Клетки крови меняли свою структуру. Эритроциты теряли форму, вытягивались, образуя сложные, почти кристаллические решётки. Они пульсировали в такт тому самому гулу, который я слышал в голове.
— Они превращаются в крошечные приёмники и передатчики, — прошептал Лукин. — Оно не убивает. Оно перестраивает. Оно превращает биологию в часть своего механизма. Мы для него — просто детали, сырьё.
В этот момент снаружи раздался звук — не песня, не гул. Громкий, методичный стук.
Бом. Бом. Бом...
Словно кто-то бил в огромный барабан.
Мы бросились к окну. Картина на улице изменилась. «Оболочки» пришли в движение. Они не бежали, не проявляли агрессии. Они двигались медленно, синхронно, как единый организм.
Пятьдесят мужчин, женщин, стариков двигались в унисон. И от этой нечеловеческой координации по спине пробегал холод.
Они сходились к центру деревни — к церкви.
— Они идут сюда, — констатировал Рогов. Его голос был спокоен. — Они знают, что мы были в бункере.
— Но почему? — спросил я. — Они же пассивны!
— Мы нарушили их покой, — предположил майор. — Мы заглянули в гнездо. Теперь оно хочет нас устранить.
Стук становился всё громче. Теперь я понял его источник. Это был колокол. Кто-то бил в колокол на старой церковной колокольне. Но бил не так, как звонят к службе. Он выбивал тот самый трёхнотный, монотонный ритм — ритм Песни.
«Оболочки» окружили церковь плотным кольцом. Они стояли в нескольких метрах от стен, молча поворачивая к нам свои пустые лица. Среди них я отчётливо видел Белова. Он стоял в первом ряду, его огромное тело было неподвижно, как скала.
Они не штурмовали. Они просто ждали. И это ожидание было хуже любой атаки.
Давление нарастало. Гул в голове усилился настолько, что я едва мог сосредоточиться. Казалось, сами стены вибрируют.
Лукин сидел на полу, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Даже Рогов, надевший мои наушники, выглядел измотанным.
Время тянулось мучительно долго. Час. Два. Они просто стояли и смотрели.
А потом началась атака. Но не так, как мы ожидали. Никто не ломился в двери, никто не выл.
Вместо этого в наши головы хлынули голоса — десятки голосов, сливающихся в один нестройный хор. Они звали нас по именам.
Я слышал голос своей матери — такой, каким я его помнил в детстве. Она звала меня, просила открыть дверь, говорила, что замёрзла.
Рогов вцепился в автомат. Его лицо было мокрым от пота. Я видел, как шевелятся его губы — видимо, он тоже слышал кого-то из своего прошлого.
Лукин кричал, затыкая уши, но это не помогало. Голоса были внутри.
— Не слушать! — заревел Рогов, перекрикивая шум в собственной голове. — Это ловушка! Иллюзия!
Но как не слушать, когда голос твоего умершего отца умоляет тебя о помощи? Когда плачет твой ребёнок, которого у тебя никогда не было?
Оно не просто било по ушам. Оно лезло в душу, выворачивая наизнанку самые сокровенные страхи и воспоминания.
Я подполз к своей аппаратуре. Нужно было что-то делать. Если я не могу заглушить сигнал, может, я смогу его изменить?
Я начал лихорадочно крутить ручки, меняя частоту, амплитуду, пытаясь внести в их песню диссонанс.
На несколько секунд это помогло. Голоса в голове стихли, сменившись резким, скрежещущим визгом.
И тут же «оболочки» на улице отреагировали. Их синхронность нарушилась. Они задвигались хаотично, как муравьи в расстревоженном муравейнике. Некоторые начали биться головой о стены домов. Другие просто падали на землю.
И в этот момент они атаковали.
Десятки тел одновременно ринулись к церкви. Они не кричали, не выли. Они молча, с упорством навязчивой идеи, полезли на стены, цепляясь за выступы кладки. Они выламывали оконные рамы, просовывали руки в щели.
В узкое окно над алтарём полезла женщина. Её лицо, искажённое пустой гримасой, было в нескольких сантиметрах от моего.
Я выстрелил. Пуля попала ей в голову, но она, казалось, этого не заметила. Она продолжала лезть, пока Рогов не размозжил ей череп прикладом.
Это был хаос. Мы стреляли через окна, отбивались прикладами. Но их было слишком много. Они лезли и лезли.
Я видел, как Белов своими огромными руками выламывал решётку на одном из окон. Его глаза были всё такими же пустыми.
— На колокольню! — крикнул Рогов. — Быстро!
Мы бросились к узкой винтовой лестнице, ведущей наверх, отстреливаясь на ходу. Лукин споткнулся, и одна из «оболочек» схватила его за ногу.
Я видел ужас в глазах капитана, когда безликая фигура потащила его в толпу. Рогов дал длинную очередь, заставив тварей отступить, и мы втащили парализованного от страха Лукина на лестницу.
Мы заперлись на колокольне, завалив люк тяжёлыми балками. Снизу доносились глухие удары. Они пытались выломать дверь.
Мы были загнаны в угол. Патроны подходили к концу. Рогов посмотрел на нас. В его глазах не было страха, только холодная, ледяная решимость.
— Они не успокоятся, — сказал он. — Они будут штурмовать, пока не доберутся до нас. Или пока мы не станем одним из них.
Он посмотрел на меня.
— Волков, твоя аппаратура. Ты можешь дать обратный импульс? Не просто помехи. Мощный, направленный электромагнитный удар. Чтобы сжечь всё к чёртовой матери.
Я понял, что он имеет в виду.
— Могу, — кивнул я. — Но конденсаторы не выдержат. Произойдёт взрыв. Вся аппаратура будет уничтожена. И тот, кто её включит…
— Я знаю, — перебил он. — Готовь. Это наш единственный выход.
Снизу доносился треск выламываемой двери. Они уже были близко.
Мы работали в лихорадочной спешке. Пока снизу не прекращались треск и глухие удары, я под руководством Рогова превращал свою аппаратуру в оружие — в оружие последнего шанса.
Идея майора была одновременно гениальной и самоубийственной. Мой комплекс радиоэлектронной разведки «Таран» был предназначен для подавления вражеских сигналов, но на малой мощности.
Рогов же хотел сделать обратное: накопить весь заряд в конденсаторах и высвободить его единым сверхмощным, узконаправленным импульсом. Это было похоже на попытку остановить лавину, крикнув на неё. Но выбора у нас не было.
— Волков, перемкни блоки питания напрямую к накопителям, — командовал майор. Его голос был спокойным и твёрдым, будто он руководил учениями, а не готовился к смерти. — Обход всех предохранителей. Мне нужна вся энергия. До последнего вольта.
Дрожащими руками я соединял провода. По пальцам бегал ток, но я не чувствовал боли. Весь мой мир сузился до этой схемы, до этой последней задачи.
Лукин сидел в углу, белый как полотно, и что-то бормотал. Казалось, он молился. Я никогда не думал, что этот циничный учёный знает хоть одну молитву.
— Сколько времени нужно? — спросил Рогов.
— Минут десять на подготовку. И ещё три минуты, чтобы конденсаторы набрали критическую массу, — ответил я, не отрываясь от работы.
— У нас нет десяти минут.
В этот момент снизу раздался оглушительный треск. Люк, ведущий на колокольню, содрогнулся. Они прорвались в основной зал. Теперь нас отделяло от них только одна хлипкая дверь.
— Я их задержу, — сказал Рогов. Он проверил магазин своего автомата. Патронов оставалось меньше половины. — У тебя есть пять минут, Волков. Не больше.
Он посмотрел на меня. И в его стальных глазах я впервые увидел что-то похожее на человеческую усталость.
— Ты ведь из-за отца сюда полез, да?
Я молча кивнул, не прекращая паять.
— Мой отец тоже пропал в тайге. В сорок третьем, под Выборгом. Я тоже всю жизнь искал ответы. Только наши ответы… Они похожи в разных местах.
Он криво усмехнулся.
— Хотя конец, видимо, один.
Он протянул мне свои экранирующие наушники.
— Надень. И не снимай, пока не выберешься из этой проклятой зоны. Это приказ.
Он подошёл к люку, толкнул его ногой. Дверь распахнулась.
Снизу на него уставились десятки пустых глаз. Первым лез Белов. Его лицо было всё таким же безмятежным.
— Ну что, сержант, заблудился? — проговорил Рогов и дал короткую очередь по безликим фигурам.
Я работал, не поднимая головы. Снизу доносились выстрелы, глухие удары, звуки борьбы. Я слышал, как кричал Рогов — не от страха, а от ярости. Он отдавал приказы пустоте, ругался, заставляя себя двигаться, жить, бороться. Он выигрывал для нас секунды — драгоценные, бесценные секунды.
— Готово! — крикнул я, когда последняя клемма встала на место. На панели управления загорелись красные лампочки. Конденсаторы начали заряжаться с угрожающим гулом. Стрелка вольтметра поползла вправо, к красной черте.
— Три минуты! — заревел я.
Снизу раздался звук упавшего тела и короткий, прерывистый хрип. Выстрелы прекратились. Патроны кончились.
— Майор! — закричал я.
В ответ — тишина.
А потом я услышал тяжёлые, шаркающие шаги на лестнице. Они шли за нами.
Я схватил свой автомат. Лукин забился в самый дальний угол, закрыв голову руками.
Стрелка вольтметра неумолимо ползла к отметке «критическая масса».
Две минуты. Минута. Тридцать секунд.
Первая фигура показалась в проёме люка. Это был не Белов. Это был высокий, худой мужчина в старой телогрейке. Его глаза были пусты. Он молча полез наверх.
Я выстрелил. Он упал обратно, но за ним тут же полезли другие.
Десять секунд. Пять.
Стрелка коснулась красной черты. Аппаратура завыла, как сирена.
Я зажмурился и нажал на большую красную кнопку «Пуск».
Раздался не взрыв, а хлопок — сухой, оглушительный, словно лопнул гигантский пузырь. Мир на секунду утонул в ослепительном белом свете.
Я почувствовал ударную волну, которая швырнула меня на стену. А потом наступила тишина. Абсолютная, полная, оглушающая тишина — та самая, что давила на уши, когда мы только вошли в деревню. Но теперь она была другой. В ней не было угрозы. Она была пустой.
Я открыл глаза. Аппаратура дымила. От неё пахло горелым пластиком. Лукин лежал на полу без сознания.
Я подполз к люку и заглянул вниз. На лестнице и в зале церкви лежали они — пятьдесят тел. Они не были мертвы в привычном смысле. Они просто выключились, как лампочки, из которых вырвали ток.
В проёме валялся и майор Рогов. Он лежал на боку, прижатый телами «оболочек». Глаза его были открыты и смотрели куда-то вверх. Он не дышал.
Он посмотрел на меня в последний раз и крикнул: «Беги!» А потом шагнул навстречу тьме, что вытекала из коридора.
Нет, он не сказал мне этого. Это я додумал потом. Он ничего не сказал. Он просто сделал свою работу. Он заслонил нас, дал нам шанс. Я должен был этим шансом воспользоваться.
Я растолкал Лукина. Он очнулся не сразу, взгляд у него был мутный и испуганный.
— Что произошло? — прохрипел он.
— Рогов… Он дал нам время. Нужно уходить. Немедленно.
Я помог ему подняться. Капитан был контужен, он шатался и плохо соображал. Мне пришлось почти тащить его на себе.
Мы спустились с колокольни, переступая через неподвижные тела. Они лежали повсюду, в неестественных позах, как выброшенные на берег куклы. Среди них я увидел Белова. Его пустые глаза смотрели в потолок. На его лице застыло всё то же безмятежное выражение.
Мы вышли из церкви на улицу. Деревня была залита тусклым предрассветным светом. Она была пуста. Все «оболочки», что стояли на улице, теперь лежали на земле. Импульс достал их всех.
Тишина была абсолютной. Даже ветер, казалось, замер. Не было ни гула, ни песни, ни голосов в голове. Только звенящая, мёртвая пустота.
— Куда мы идём? — спросил Лукин, его голос дрожал.
— Назад, — ответил я. — Назад к тому месту, где нас высадили. Десять километров на юго-восток.
Я посмотрел на свой компас. Стрелка дрожала, но медленно, неуверенно разворачивалась на север. Похоже, импульс не уничтожил аномалию полностью, а лишь временно оглушил её.
У нас было не так много времени.
Мы шли быстро, почти бежали, спотыкаясь в рыхлом снегу. Я тащил на себе полуживого Лукина и свой автомат. Мы не оглядывались. Мне казалось, что если я обернусь, то увижу, как они поднимаются, как десятки молчаливых фигур встают из снега и идут за нами.
Этот иррациональный страх подгонял меня, придавал силы. Лес был всё таким же молчаливым и чужим. Но теперь в его молчании не было угрозы. Оно было просто пустым.
Мы шли несколько часов, не останавливаясь. Солнце поднялось выше, но его лучи не грели. Лукин понемногу приходил в себя. Он уже мог идти самостоятельно, но постоянно оглядывался, вздрагивая от каждого треска ветки.
Я не выпускал из рук пеленгатор. Большую часть пути эфир был чист. Но когда мы отошли от деревни километров на пять, я снова уловил его — слабый, едва различимый фон.
Она возвращалась.
Песня медленно набирала силу, словно гигантское чудовище, приходящее в себя после нокаута.
— Быстрее! — скомандовал я, и мы перешли на бег.
Лёгкие горели от ледяного воздуха. Мы падали, поднимались и снова бежали. Тайга, казалось, не хотела нас отпускать. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги.
Пару раз мне казалось, что я слышу за спиной шаги. Но я не оборачивался.
К полудню мы вышли на просеку, где видели следы волков. Это был хороший знак — значит, мы, наверное, на пути.
Силы были на исходе. Мы упали в снег, тяжело дыша.
— Нужно отдохнуть, — прохрипел Лукин.
— Нельзя, — ответил я. — Она просыпается. Я её слышу.
Гул в голове действительно возвращался. Пока ещё тихий, на грани восприятия, но он был там. Он снова пытался найти лазейку в моё сознание.
Мы заставили себя подняться и пошли дальше. Последние километры были сущим адом. Каждый шаг отдавался болью во всём теле. Мир сузился до одной точки: «Выбраться. Просто выбраться из этого проклятого леса».
И вот, когда я уже готов был сдаться, я увидел их. Впереди, между деревьями, виднелись брезентовые крыши палаток. Это была база внешнего кордона — то место, откуда нас забрал вертолёт.
Мы спасены.
Я уже видел огни посёлка, когда из леса позади раздался голос. Это был не голос матери или отца. Это был голос майора Рогова — спокойный, отчётливый, усиленный магнитофонной аппаратурой.
— Объект Семь, приём, — сказал он. — Возвращайтесь. Приказ отменяется. Здесь так хорошо. Так спокойно…
Я замер. Лукин рядом со мной тоже остановился. Его лицо исказилось от ужаса.
Голос Рогова в мгновение умолк. А потом он начал петь. Он выводил ту самую простую трёхнотную мелодию — без слов, просто гудел, как это делали «оболочки».
Я не стал слушать дальше. Я схватил Лукина за руку и потащил его вперёд, к палаткам.
Мы выбежали из леса, крича и размахивая руками. Навстречу нам выскочили солдаты. Их лица выражали удивление и страх. Они смотрели на нас как на призраков.
Последнее, что я помню, — это как один из них, молодой лейтенант, подбежал ко мне и спросил:
— Где остальные? Где майор?
Я не смог ничего ответить. Я просто рухнул на снег и потерял сознание.
А в голове у меня всё ещё звучала последняя песня майора Рогова.
Очнулся я в госпитале — не в том временном на базе в леспромхозе, а в настоящем военном госпитале, в закрытом крыле. Белые стены, запах хлорки и решётки на окнах.
Рядом со мной на соседней койке лежал Лукин. Он спал или был под действием седативных препаратов. Его лицо было серым и измученным.
Первые несколько дней ко мне никто не приходил, кроме медсестры, которая молча ставила уколы и приносила еду. Я пытался с ней заговорить, спросить, где мы, что с нами. Но она лишь качала головой и прикладывала палец к губам.
Я был в полной изоляции. Я не знал, какой сегодня день, сколько времени прошло с нашего побега. Я только знал, что гул в моей голове исчез. Но тишина, которая его сменила, была не менее пугающей. Она была наполнена воспоминаниями.
На четвёртый день в мою палату вошли двое. Не врачи. Двое в одинаковых серых костюмах, с безлимыми, бесстрастными лицами. Они не представились. Один сел на стул у моей кровати. Второй остался стоять у двери.
— Волков Аркадий Михайлович, — начал тот, что сидел. Голос у него был тихий, невыразительный. — Рассказывайте. С самого начала. Подробно.
Я начал рассказывать. Я рассказывал несколько часов — про приказ, про деревню, про «оболочек», про песню, про бункер, про Рогова и Белова. Я старался быть максимально точным, как меня учили, сухим, протокольным языком. Но под конец голос всё равно сорвался. Я снова переживал тот ужас.
Человек в сером слушал меня молча, не перебивая, не задавая вопросов. Его лицо не выражало никаких эмоций.
Когда я закончил, он некоторое время сидел в тишине, а потом сказал:
— Вы перенесли сильное нервное потрясение, лейтенант. Ваша группа попала в зону выброса природного газа с галлюциногенными свойствами. Это вызвало массовый психоз.
Я уставился на него, не веря своим ушам.
— Какой газ? Вы видели? Вы были там? А бункер? А документы?
— В районе деревни Воронье произошла трагедия, — продолжил он тем же монотонным голосом. — Вспышка неизвестной формы клещевого энцефалита с атипичным течением. Болезнь привела к быстрой гибели всего населения деревни, а также членов вашей оперативной группы. Вы и капитан Лукин — единственные, кому удалось выжить. Вероятно, благодаря более сильному иммунитету.
— Но это же ложь! — закричал я. — Рогов, Белов, они…
— Майор Рогов и сержант Белов погибли при исполнении служебного долга, — отрезал он. — Они посмертно представлены к наградам. Их семьи получат все положенные льготы.
Я понял: всё было решено заранее. Существовала официальная версия — удобная и понятная. И никакая правда не была нужна.
Мои слова, мои воспоминания, жертва Рогова — всё это было мусором, который нужно было замести под ковёр.
— А что будет с нами? — тихо спросил я.
— Вы пройдёте курс реабилитации, — ответил человек в сером. — А потом продолжите службу. В другом месте, с другими обязанностями. И вы никогда и никому не будете рассказывать о том, что вам «привиделось» в тайге.
Он положил передо мной на тумбочку бланк и ручку. Это была подписка о неразглашении, стандартная форма. Но внизу, под графами для подписи, стояла приписка: «Разглашение сведений, составляющих государственную тайну, влечёт за собой высшую меру наказания».
Я посмотрел на него. В его пустых глазах я увидел ту же холодную, безразличную силу, что и в глазах «оболочек». Это была система — тот же единый, бездушный организм, который перемалывает судьбы и стирает имена.
— А что, если я откажусь? — спросил я, хотя уже знал ответ.
Он не ответил. Он просто смотрел на меня. И в этом взгляде было всё: трибунал, лагерь или просто «несчастный случай» в больничной палате.
Я взял ручку. Пальцы не слушались. Перед глазами стояло лицо Рогова, его последние минуты на колокольне. Он погиб, чтобы я выжил и рассказал. А я сейчас должен был предать его. Предать его жертву.
Я подписал.
Когда человек в сером костюме положил передо мной подписку о неразглашении, я понял: настоящее наказание только начинается. Лес отпустил меня, но система — никогда.
Нас с Лукиным продержали в госпитале ещё месяц. Нас пичкали лекарствами, с нами работали психологи, которые пытались убедить нас, что всё произошедшее — плод нашего больного воображения.
Лукин сломался быстро. Он на всё соглашался, кивал, повторял официальную версию. Он просто хотел выжить.
Я молчал. Я играл по их правилам, но внутри меня всё кричало.
Однажды ночью я не выдержал. Я взломал замок в кабинете заведующего отделением и залез в свой личный архив. Я хотел найти хоть какое-то подтверждение, хоть что-то, что доказывало бы мою правоту.
Я нашёл свою историю болезни. Диагноз: «Острый реактивный психоз на фоне переутомления».
А внизу, на последней странице, была приписка, сделанная другим почерком: «Пациент нестабилен. Склонен к вымыслу. Рекомендован постоянный контроль».
Они не просто скрывали правду. Они делали из меня сумасшедшего. Они стирали не только память о Вороньем — они стирали меня самого.
В тот день я понял, что должен бежать. Не из госпиталя — из системы.
Меня комиссовали через полгода по состоянию здоровья, дали небольшую пенсию, квартиру в тихом подмосковном городке и вежливо попросили забыть, кем я был.
Я и забыл. Вернее, сделал вид.
Я сменил фамилию, устроился работать обычным инженером на завод. Женился. Родился сын. Я пытался жить нормальной жизнью, пытался запереть тот ноябрь 1977 года в самый дальний ящик своей памяти.
Но он не запирался.
Прошли годы. Распался Советский Союз. Открылись архивы. Но не те. Документы по приказу №217, по объекту «Перезвон», так и остались под грифом «Совершенно секретно».
Я уверен, что их давно уничтожили. Или они лежат где-то в самой глубокой норе. И никто и никогда их не увидит.
Деревня Воронье исчезла с карт. Официально её расселили в девяностые. Но я знаю, что это ложь. Туда просто перестали летать и ездить. Её отдали тайге. Отдали той силе, что обитала в ней.
Что стало с Лукиным, я не знаю. После госпиталя наши пути разошлись. Я слышал, его перевели в какой-то закрытый НИИ на Дальнем Востоке. Надеюсь, он нашёл свой покой. Хотя я в этом сомневаюсь. Такое не уходит.
Я прожил долгую жизнь. Но ни на один день я не забывал Рогова и Белова.
Их имена не высечены на мемориальных досках. Их подвиг растворён в казённых формулировках «погиб при исполнении». Но я помню. Я — их единственный памятник.
И эта история, которую я сейчас рассказываю, — это мой долг перед ними. Моя попытка вернуть им имена, которые у них отняли дважды: сначала песня, а потом система.
Иногда я думаю, что мы ничего не разбудили. Оно никогда не спало. Оно просто ждало — ждало, когда мы станем достаточно любопытными и самонадеянными, чтобы снова сунуть руку в его гнездо.
Что это было? Древнее божество, которому поклонялись местные племена? Межпланетный ретранслятор, потерпевший крушение тысячи лет назад? Или просто аномальное физическое явление, которое наш примитивный разум воспринял как нечто живое?
Я не знаю. И, наверное, это и есть самый страшный ответ — незнание.
Теперь о моём личном шраме — том, что остался со мной навсегда.
Я не вижу кошмаров. Я не боюсь темноты. Но иногда, очень редко, когда я стою один в полной, звенящей тишине, я начинаю её слышать. Одну единственную, низкую, вибрирующую ноту.
Она рождается где-то в глубине моего черепа. Она длится всего мгновение, но в это мгновение мир замирает.
Я не знаю, что это: память моей контузии или крошечный осколок той песни, который застрял во мне и ждёт своего часа. Ждёт, когда я стану слабым, чтобы начать петь в полную силу и забрать моё имя, как забрала имена тех, кто остался в Вороньем.
И этот страх — страх потерять себя, стать пустой оболочкой — страшнее любой смерти.