Тревожность давно перестала быть исключительно медицинским или психологическим термином — она прочно вошла в повседневную речь, рабочие обсуждения и, что особенно показательно, в литературу. Неслучайно именно это слово стало победителем проекта «Слово года — 2025», который в декабре подвели импринт «Лингва», издательство «Мир и Образование» и проект «Скворцовские чтения»! На этом фоне исследование сервиса «Литрес» выглядит не просто статистическим упражнением, а точным срезом культурного самочувствия страны.
Как измеряли тревожность в книгах
Аналитики «Литрес» подошли к вопросу максимально прагматично, но оттого результат получился особенно наглядным. Ученые взяли под микроскоп тысячу самых читаемых книг последних пяти лет (2021–2025 гг.): классику оценивали по общей востребованности, современную литературу — по коммерческим продажам, и в каждом произведении искали маркеры эпохи — слово «тревожность» и его однокоренные варианты.
Полученная картина не оставляет сомнений: лексика тревоги пронизывает 84% современных текстов, тогда как в классическом каноне она встречается лишь в 53%! Но главный удар — в интенсивности: современная русская проза (конец XX — начало XXI в.) использует это слово на 80% чаще, демонстрируя качественный сдвиг в общественных настроениях. И здесь уже сложно говорить о случайности — речь идет о принципиально разном способе разговора с читателем и о разном внутреннем напряжении эпох.
Тревожная классика
С неожиданным отрывом лидерство в этом негласном рейтинге тревоги захватила монументальная хроника Горького «Жизнь Клима Самгина». Показатель романа зашкаливает: слово «тревожность» и его производные встречаются в нем на 3500% чаще, чем в усредненной русской классике! Эта цифра — не статистическая аномалия, а точное цифровое отражение самой атмосферы произведения, где смятение личности на фоне распадающейся эпохи становится главным сюжетом.
На второй позиции — проникновенная повесть Короленко «Слепой музыкант» с двукратным превышением нормы, а третье место заняли «Пути небесные» Шмелева (+92%). Замыкают пятерку два мощных текста, одинаково насыщенных экзистенциальным напряжением: бессмертное «Преступление и наказание» Достоевского и приключенческий роман «Три страны света» Некрасова и Панаевой.
Важно понимать, что классическая литература редко называла тревогу напрямую, но умела создавать ее атмосферу с хирургической точностью. Достоевский, например, нагнетает внутреннее беспокойство через диалоги, паузы и психологические ловушки, а не через прямое называние эмоций. Тем интереснее наблюдать, как в поздней классике и переходных текстах термин начинает звучать все отчетливее.
Современная проза
Современная литература, напротив, не стесняется называть вещи своими именами. Абсолютным лидером рейтинга стала серия романов Виктора Пелевина TRANSHUMANISM INC. — здесь слово «тревожность» встречается на 177% чаще среднего показателя по современной прозе. Для Пелевина это органично: его тексты давно работают с ощущением нестабильной реальности, цифрового давления и распада идентичности, где тревога становится не побочным эффектом, а фоновым состоянием.
В тройке лидеров также оказались «Сердце хирурга» Федора Углова и «Русская канарейка» Дины Рубиной. Эти книги принципиально разные по жанру и интонации, но сходятся в одном — человек в них живет в постоянном напряжении, будь то профессиональная ответственность, семейные узы или историческая память. Четвертое и пятое места заняли романы Ирины Богдановой «Жизнь как на ладони. Книга 2» и «Многая лета», где тревожность проявляется через повседневные, почти бытовые страхи, знакомые большинству читателей.
Почему современные тексты тревожнее классики?
Разница между эпохами здесь не только лексическая. Современная проза существует в мире, где тревожность стала нормой, почти социальным контрактом, авторы фиксируют ее напрямую, не маскируя под метафоры или философские конструкции. Классика, напротив, работала с тревогой опосредованно, превращая ее в сюжет, конфликт или внутренний надлом героя.
Именно поэтому цифры «Литрес» выглядят логично: современная литература говорит о тревоге чаще, потому что живет внутри нее и вместе с читателем. Книга становится не убежищем, а зеркалом, в котором отражается общее состояние — от неопределенности будущего до усталости от постоянного выбора.
Чтение как способ понять себя
На этом тревожном фоне особенно парадоксальным выглядит абсолютный бестселлер 2025 года — философская притча японского писателя Гэнки Кавамуры «Если все кошки в мире исчезнут». Только за год она разошлась тиражом в 450 тысяч экземпляров, а ее суммарные продажи превысили 820 тысяч! Вслед за ней в топе расположились «Кафе на краю земли» Джона Стрелеки и «Самый богатый человек в Вавилоне» Джорджа Клейсона. Кажется, читательский выбор сделал резкий поворот: в фаворе оказались не книги, усугубляющие тревогу, а те, что предлагают инструменты для диалога с ней.
В этом и заключается главный вывод исследования: читатель тянется к книгам, которые честно называют беспокойство, но при этом ищет истории, способные это напряжение осмыслить или хотя бы временно смягчить. Возможно, именно поэтому стоит внимательнее присмотреться к «тревожным» рейтингам — не как к пугающему списку, а как к навигатору по собственным ощущениям. Литература давным-давно перестала быть только развлечением, сегодня она все чаще становится разговором о том, что на самом деле происходит внутри.
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на наш YouTube канал!
Ставьте ПАЛЕЦ ВВЕРХ и ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на Дзен канал
Читайте также: