Холод стоял такой, что пар шёл изо рта. Сами виноваты — экономим.
На кухне всё время что-то кипело: чайник, суп, нервы.
— Ты опять плиту включила? — голос мужа из коридора был злой, будто я украла у него пенсию.
— А что мне, на снегу варить? — сказала, не оборачиваясь.
Он вошёл, в ватнике. В квартире восемнадцать градусов, а он ходит, как на рыбалку.
— Так и будешь тратить? Тарифы выросли, а ты как ребёнок.
— Это не траты, это жить.
Он молча сел к столу. Лицо серое, щёки небритые. Радио бубнит про подорожание газа. У нас вместо телевизора радио — света экономим тоже.
Вчера он перекрыл батареи в спальне и зале. Сказал: «Будем жить на кухне, как нормальные люди».
А я подумала — как узники. Только не сказала. Потому что спорить бессмысленно: Витя решил экономить, значит будет экономия до посинения.
Я поставила перед ним миску с пельменями. Еле тёплые.
— Не остыло? — спросила.
— Да нормально, — буркнул.
Ложка звякнула о тарелку, и я невольно представила, как раньше было: смех, телевизор, тосты на день рождения. А теперь — всё ровно, тихо, будто жизнь на паузе.
С паром из чайника поднимается запах дешёвого кофе. Я наливаю себе, сижу напротив.
Смотрим друг на друга через кружки — как чужие.
— Слушай, — говорю, — так нельзя. Мы тут как в подвале.
— А кто нас в это загнал? Ты всё привыкла, чтоб жара круглый год.
— Я привыкла, чтоб дом был домом, Вить. Не окопом.
Он не ответил. Только шумно выдохнул — будто устал.
Днём я хожу по квартире. В зале батарея холодная. На подоконнике иней, хоть узоры рисуй.
На кровати — наспех брошенные одеяла, застёгнутый свитер.
Я не помню, когда в последний раз открывала окна не для проветривания, а просто так — посмотреть на улицу.
В коридоре похолодало так, что в шкафу одежда пахнет сыростью.
Пальто висит, как замёрзшее животное.
Телефон моргнул — сообщение от Светки, подруги: «Загляни, посидим, я пирог испекла».
Я написала: «Не могу, у нас дела».
Какие дела? Сидим на кухне и бережём электричество.
К вечеру свет стал желтее. Из-под двери тянет сквозняком, батарея шипит, но не греет.
Я завернулась в старый пушистый халат. Витька поправляет штору на микрощель — «тепло уходит».
— Слушай, Вить, а если бы не тарифы, ты был бы добрее?
— Что ты несёшь, Люд?
— Ну правда. Раньше хоть разговаривал.
Он не ответил.
Я вспомнила, как летом он сидел на балконе и считал чеки. Тогда впервые сказал: «Мы много тратим».
И что-то тогда в нём щёлкнуло — будто человек пропал, а остался бухгалтер.
Вечером я грею воду, ставлю тазик на пол — моем ноги перед сном. На кухне пар, будто баня.
Витька таскает табуретки ближе к батарее. Говорит: «Сядь сюда, теплее».
Я сажусь. Теплее правда. Только молчим.
За стеной сосед ругается на телевизор, кто-то хлопает дверью. Всё обычное. Только у нас, как в землянке.
— Может, включим обогреватель?
— У него две киловаттные спирали, ты знаешь, сколько это?
— Знаю. Знаю я всё, — сказала, и стало так тихо, что слышно — часы тикнули где-то в зале, в холодной, мёртвой комнате.
Я посмотрела на мужа. Он стянул шапку, кусок резинки затрещал.
Волосы слиплись от тепла. Лицо как у человека, который живёт не с женой, а со счётчиком.
Когда он лег, я ещё посидела. В чайнике вода кипит, капает на плиту.
Смотрю на обои — одна полоса отклеилась, пузырится. Хочу пригладить, но ленюсь. Всё равно отвалится.
На следующее утро я проснулась от того, что стало холоднее.
Газ выключен, чайник пустой.
На столе бумажка — записка: «Проверю счётчики. Вернусь позже».
Я усмехнулась. Как будто это роман — «Проверю счётчики».
Я натянула свитер. Пошла в зал. Тихо. Воздух застыл.
На подоконнике тонкая корка льда.
Стою и думаю: если ударить ладонью, треснет вместе со мной.
Вернулась на кухню. Вода из крана идёт тонкой струйкой, холодная.
Села на табурет, грею ладони об чашку.
Чувствую запах мокрой шерсти — его старые носки сохнут над плитой.
Хочется или смеяться, или плакать, непонятно.
К обеду он вернулся.
— Где был? — спросила.
— Да ходил в ЖЭК. Опять начислили больше.
— И что, ты им сказал?
— Сказал.
— И что?
Он пожал плечами. — Надо жить экономнее.
Я ничего не ответила. Он сел у окна, достал блокнот. Пишет столбик цифр.
Руки у него толстые, пальцы медленные, будто не свои.
Я смотрю на них и вспоминаю, как раньше этими руками он мне на шее застёжку застёгивал.
Теперь этими же руками он перекрывает батареи.
К вечеру собралась силами, пошла в зал — дышать некуда, холод.
На телевизоре слой пыли.
Щёлкнула выключатель. Лампочка мигнула — и погасла.
Я посидела в темноте. Слышно — как половицы трещат, будто жалуются.
Вернулась на кухню. Витька спит на табурете, подбородок на груди.
На плите чайник, из носика идёт пар, шипит.
Я выключаю горелку. Жар вдруг сменяется тишиной.
Ощущение, что в доме никого нет.
Подошла к батарее, приложила ладонь. Тепло. Значит, газ не перекрыл.
Села. Долго смотрела на стену, где раньше висели фотографии.
Теперь там пусто.
Тут зашуршал конверт. Лежит у раковины, видно, с почты принесли — «Квитанция».
Я глянула цифры — сумма как новая попытка выжить. Незаметно громко выдохнула. Сидела, пока буквы не поплыли.
И вдруг — щёлк. Дверь из коридора хлопнула.
Я не сразу поняла: ветер? Или Витя ушёл снова?
Тишина, только холодильник гудит.
Встала, босыми ногами по холодному полу, осторожно к двери.
Замок открыт, куртки нет. На вешалке только мой плащ.
На кухонном столе осталась его тетрадь с цифрами, открытая, и поверх — квитанция.
Под квитанцией что-то жёлтое, сложенное пополам.
Я развернула. Пожелтевшая справка. Старый штамп, слово «долг». И внизу фамилия, которую я не видела раньше. Женская.
Я стояла, держала эту бумагу и вдруг услышала звук — будто кто-то медленно, с усилием открывает окно в зале.
Не ветер.
Для клуба читателей уже доступно продолжение. Читать 2 часть>>>