– Ну а зачем тебе одной три комнаты? Эхо ведь гуляет, Нина, – Лариса отхлебнула чай из блюдца, по–купечески оттопырив мизинец, хотя сидели они на вполне современной кухне с модной вытяжкой и глянцевыми фасадами. – Ты подумай логически. Ты одна, целыми днями на работе, а вечером только телевизор смотришь. А дети по съемным углам мыкаются, чужому дяде деньги носят. Сердце ведь кровью обливается, как представлю.
Нина Петровна медленно поставила свою чашку на стол. Она любила эти моменты тишины после работы: красивый фарфор, вид из окна восьмого этажа на парк, спокойствие. Но сегодня это спокойствие было нарушено визитом сватьи. Лариса, мать ее невестки Оли, приехала якобы «просто проведать», привезла банку соленых огурцов, которые Нина не ела из–за диеты, и теперь, спустя полчаса светской беседы о погоде и ценах на гречку, перешла в наступление.
– Лариса, у детей есть квартира, пусть и съемная, – спокойно ответила Нина. – Они работают, молодые, здоровые. Дима на повышение пошел, Оля тоже не сидит без дела. Это нормальный этап жизни – строить свое гнездо самостоятельно.
– Гнездо! – фыркнула Лариса, чуть не расплескав чай. – Это не гнездо, а клетка. Ты видела их однушку в Алтуфьево? Там же повернуться негде. А если внуки пойдут? Куда они кроватку поставят? На балкон? Нет, Нина, это эгоизм чистой воды. Ты здесь как барыня в хоромах, шестьдесят пять квадратов на одного человека! Это же нерационально. Коммуналка одна сколько тянет!
Нина почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. Эта квартира досталась ей не с неба. Она двадцать лет выплачивала кооператив, работала на двух работах, отказывала себе в отпусках, чтобы сделать качественный ремонт. Каждый уголок здесь был продуман и выстрадан. Просторная кухня, где она любила готовить, уютная спальня, гостиная, где стояло пианино и стеллажи с книгами. Это была ее крепость, ее зона комфорта, которую она заслужила к пятидесяти годам.
– Я плачу коммуналку исправно, Лариса, и в твой кошелек не заглядываю, – голос Нины стал жестче. – И давай закроем эту тему. Квартира моя, и решать, как мне жить, буду я.
– Да я же не говорю «отдай»! – всплеснула руками сватья, и в ее глазах зажегся тот самый огонек, который бывает у рыночных торговок, почуявших выгоду. – Я предлагаю схему. Выгодную всем! Смотри. Мы продаем твою трешку. Она у тебя в хорошем районе, метро рядом, дом кирпичный. Денег выручим прилично. На эти деньги покупаем молодым хорошую двушку, чтобы сразу и ремонт, и мебель. А тебе... Тебе берем студию. Сейчас такие студии строят – загляденье! Компактные, уютные, убираться легко. Где–нибудь в Новой Москве. Воздух свежий, лес рядом. Пенсия не за горами, зачем тебе этот городской шум?
Нина даже опешила от такой простоты. Ее хотели выселить из центра, из обжитого района, где у нее была поликлиника, работа, подруги, в бетонную коробку за МКАД, чтобы «молодым было просторно».
– То есть ты предлагаешь мне ухудшить мои жилищные условия, уехать к черту на кулички, чтобы Диме и Оле было удобно? – уточнила она, глядя сватье прямо в глаза.
– Почему ухудшить? Оптимизировать! – Лариса заерзала на стуле. – Нина, ну ты же мать. Ты должна хотеть счастья своему сыну. А Оленька? Она мне вчера звонила, плакала. Хозяйка квартиры опять аренду подняла. Говорит, сил нет, на всем экономят, даже на еде. А ты тут... с жиру бесишься, извини за выражение.
– Если им тяжело платить, пусть ищут вариант дешевле. Или переезжают в Подмосковье, откуда ты меня сватаешь, и ездят на электричке. Почему их проблемы должны решаться за счет моего единственного жилья?
– Потому что семья – это сообщающиеся сосуды! – патетично воскликнула Лариса. – Где густо, оттуда и перетекает туда, где пусто. У тебя густо. У меня вот ничего нет, я в деревне живу, дом старый, что с меня взять? А ты городская, обеспеченная. Неужели тебе не жалко детей?
Этот разговор закончился ничем. Нина вежливо, но твердо выпроводила сватью, сославшись на головную боль. Но она понимала: это была только разведка боем. Лариса была женщиной, которая, если что–то вбила себе в голову, шла к цели как танк, не обращая внимания на потери.
Неделю было тихо. Нина уже начала надеяться, что сватья поняла бессмысленность своих притязаний. Сын, Дима, звонил пару раз, спрашивал как дела, голос у него был немного виноватый, но тему жилья он не поднимал. Нина выдохнула.
Однако в субботу вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояли Дима и Оля. Вид у них был торжественный и немного напряженный. Оля держала торт, Дима – букет хризантем.
– Мам, мы к тебе на чай, можно? – спросил сын, переминаясь с ноги на ногу.
– Конечно, проходите, – Нина посторонилась, чувствуя неладное. Торт и цветы без повода от сына, который обычно забывал даже про 8 Марта, – это был верный признак того, что сейчас ее будут о чем–то просить.
За столом поначалу говорили о пустяках. Оля щебетала про новую работу, про то, как подорожали продукты. Дима молча жевал торт, стараясь не встречаться с матерью глазами. Нина ждала. Она знала, что режиссер этого спектакля – не присутствующие здесь дети, а незримая тень Ларисы, которая наверняка проинструктировала дочь перед визитом.
– Нина Петровна, – начала Оля, когда чай в чашках остыл. – Мы тут с Димой посчитали... Ипотека сейчас неподъемная. Проценты дикие, переплата в три раза. Мы никогда не купим свое жилье, если не будет стартового капитала.
– Я понимаю, Оля. Сейчас всем непросто, – кивнула Нина. – Но вы можете начать с малого. Студия в ипотеку, например. Сдать ее, гасить платежи арендой, а самим пока снимать. Многие так делают.
– Студия? – Оля скривила губки. – Это же конура. Мы хотим жить нормально, а не существовать. Мама сказала, вы обсуждали вариант с разменом...
Нина перевела взгляд на сына. Дима уткнулся в свою тарелку, изучая узор на скатерти так внимательно, будто видел его впервые.
– Дима, – обратилась она к нему. – Это ты обсуждал вариант с разменом? Или это идея Олиной мамы?
Дима поднял голову. В его глазах читалась мука человека, зажатого между двух огней – матерью и женой.
– Мам, ну... Теща говорит дело. Тебе правда одной много места. А нам тяжело. Мы думали, если продать эту квартиру, то хватит всем. Мы бы тебе подобрали отличный вариант. Новостройку. Ремонт бы сделали. Ты бы жила и радовалась, и мы бы рядом были, помогали.
– Помогали бы? – усмехнулась Нина. – Дима, ты последний раз кран мне чинил полгода назад, и то после пятого напоминания. А Олина мама предлагает мне уехать в Новую Москву. Ты представляешь, сколько мне оттуда до работы добираться? Два часа в один конец. Вы хотите, чтобы я уволилась и села на голую пенсию?
– Зачем увольняться? – встряла Оля. – Можно найти работу рядом с домом. Продавцом или консьержкой. В вашем возрасте карьеру уже не строят.
В комнате повисла звенящая тишина. Нина Петровна работала главным бухгалтером в крупной фирме. Она любила свою работу, ценила свой статус и коллектив. Предложение стать консьержкой из уст двадцатипятилетней девочки, которая работала администратором в салоне красоты, прозвучало как пощечина.
– Так, – Нина встала из–за стола. – Чай попили, торт вкусный. А теперь послушайте меня внимательно. Эта квартира – не актив вашей семьи. Это моя собственность. Мой дом. Я не собираюсь его менять, пилить, продавать или дарить. Я не собираюсь менять свою жизнь, свою работу и свои привычки ради ваших хотелок. Если вам нужна квартира – зарабатывайте. Берите ипотеку, подработки, ищите варианты. Я в свое время жила в общежитии десять лет, прежде чем получила свой угол.
– Вы нас попрекаете? – глаза Оли наполнились слезами. – Это нечестно! У вас есть возможность помочь, а вы... Мама была права, вы думаете только о себе!
– Оля, прекрати, – тихо сказал Дима, наконец–то подав голос. – Пошли.
– Нет, я скажу! – Оля вскочила, и стул с грохотом отлетел назад. – Это эгоизм! Мы ваша семья! А вы ведете себя как чужая! Ладно мы, а если внуки будут? Вы и их на улицу выгоните?
– У внуков есть родители, которые обязаны обеспечить их жильем, – отрезала Нина. – А бабушка может помочь с игрушками и пирожками. Но не квадратными метрами. Разговор окончен.
Они ушли, громко хлопнув дверью. Нина осталась одна посреди большой, такой любимой и такой «преступно просторной» квартиры. Ей было горько. Горько от того, что сын промолчал, когда невестка унижала ее работу. Горько от того, что квартирный вопрос испортил их отношения окончательно. Но уступать она не собиралась. Она знала множество историй, когда пожилые родители, поддавшись на уговоры, продавали жилье, а потом оказывались ненужными в чужих стенах или доживали век в полуразвалившихся домиках в глуши, забытые детьми.
Через два дня Лариса перешла к активным действиям. Она начала звонить.
– Нина, ты зачем детей обидела? Оля два дня плачет, успокоиться не может. У девочки стресс, молоко может пропасть, если забеременеет!
– Лариса, я никого не обижала. Я просто обозначила границы.
– Границы! Слова–то какие модные выучила. А совести у тебя нет. Мы уже и вариант тебе присмотрели. В Коммунарке. Чудесная студия, двадцать два метра, окно во двор. И цена – сказка! Если сейчас твою продадим, то детям хватит на трешку в истребимом состоянии, но они же рукастые, сделают ремонт. Давай я риелтора пришлю к тебе завтра? Оценить твою квартиру.
– Лариса, – Нина говорила очень спокойно, хотя рука с телефоном дрожала. – Если ко мне придет риелтор, я спущу его с лестницы. А если ты еще раз поднимешь эту тему, я заблокирую твой номер и перестану пускать детей на порог.
– Ах так? – голос сватьи сорвался на визг. – Ты нам войну объявляешь? Ну смотри, Нина. Останешься одна на старости лет. Стакан воды никто не подаст! Ты пожалеешь!
Нина нажала «отбой» и занесла номер Ларисы в черный список.
Но Лариса была не из тех, кто сдается. Она решила действовать через общественное мнение. На дне рождения общей знакомой, куда были приглашены и Нина, и Лариса, сватья устроила показательное выступление.
– Ой, девочки, – громко вещала она, когда все сели за стол. – Беда у нас. Дети маются по съемным, последние копейки отдают. А у нас есть возможность помочь, да вот только не все согласны. Некоторые считают, что в хоромах царских одному жить важнее, чем внукам будущее обеспечить.
Гости притихли, косясь на Нину. Кто–то сочувственно кивал, кто–то смотрел с осуждением. В провинциальном менталитете, который был у многих присутствующих, считалось, что родители обязаны отдать детям все до последней нитки, а сами ползти на кладбище.
Нина медленно положила вилку.
– Лариса, если ты хочешь обсудить мои квадратные метры, давай сделаем это при всех. Только расскажи всю правду. Расскажи, что ты предлагаешь мне, работающей женщине, переехать в студию за МКАД, чтобы твоя дочь могла жить в трехкомнатной квартире. Расскажи, что у тебя самой есть дом в деревне, который ты могла бы продать и помочь детям с первым взносом, но ты почему–то этого не делаешь. Почему же твой материнский инстинкт работает только за мой счет?
Лариса поперхнулась салатом.
– Дом – это родовое гнездо! Там еще прабабка моя жила! И он копейки стоит!
– А моя квартира – это мой труд и моя пенсия, – парировала Нина. – И она стоит миллионы. Так что давай не будем считать чужие деньги и метры. Это неприлично.
Гости одобрительно загудели. Аргумент про дом сработал. Лариса покраснела, пробормотала что–то про «злых людей» и до конца вечера сидела молча, злобно звякая вилкой.
Однако настоящая атака была еще впереди. Через неделю Дима пришел к матери один. Он был бледен, под глазами залегли тени.
– Мам, мне надо поговорить. Серьезно.
– Садись, сынок. Будешь борщ?
– Не надо борща. Мам... Оля поставила ультиматум.
– Какой?
– Либо мы решаем жилищный вопрос сейчас, либо... либо развод. Она говорит, что не видит со мной будущего, если я не могу обеспечить семью жильем. Теща ее накручивает каждый день. Говорит, что я маменькин сынок, что ты мною крутишь. Мам, я люблю ее. Я не хочу ее терять. Пожалуйста... Давай продадим квартиру. Я клянусь, я буду возить тебя на работу. Мы найдем вариант поближе. Ну пожалуйста!
Нина смотрела на сына и видела маленького мальчика, который просит купить ему дорогую игрушку, иначе друзья не будут с ним играть. Только игрушка стоила слишком дорого – ее жизни.
– Дима, послушай меня, – она взяла его за руку. Рука была холодной и влажной. – Если женщина ставит тебе ультиматум «или квартира, или развод», значит, ей нужна квартира, а не ты. Любовь не измеряется квадратными метрами.
– Ты не понимаешь! – выдернул руку сын. – Ей просто нужна стабильность! Ей нужно чувствовать себя хозяйкой!
– Так пусть станет хозяйкой! Пусть заработает! Дима, очнись. Тебя используют как таран, чтобы пробить мою оборону. Лариса спит и видит, как прибрать к рукам мою недвижимость. Ты думаешь, если мы разменяемся, все закончится? Нет. Потом окажется, что студия мне не нужна, лучше отправить маму на дачу, а студию сдавать. Потом еще что–нибудь. Аппетит приходит во время еды.
– Ты ненавидишь Олю! – крикнул Дима. – Ты всегда ее недолюбливала!
– Я отношусь к ней ровно. Но я не позволю собой манипулировать. Мой ответ – нет. И это окончательно. Если Оля хочет уйти из–за квартиры – пусть уходит. Значит, такая у нее любовь. А если ты готов предать мать и выгнать ее из дома ради прихоти жены и тещи – то грош цена твоему воспитанию.
Дима сидел, опустив голову. Плечи его тряслись.
– Мам, что мне делать? Она правда уйдет.
– Если уйдет – значит, не твое. А если останется и вы вместе начнете решать проблемы, брать ответственность на себя, а не перекладывать на родителей – тогда вы станете настоящей семьей. Я могу помочь вам с деньгами. Я скопила немного, планировала ремонт в ванной, но могу отдать вам на первый взнос. Там около миллиона. Это хороший старт. Но квартиру я не продам.
Дима ушел, не сказав ни да, ни нет. Он унес с собой предложение о миллионе, но Нина не знала, хватит ли этого, чтобы умерить аппетиты Ларисы.
Прошло три месяца. Эти три месяца были тихими, но напряженными. Лариса больше не звонила, но, судя по активности в соцсетях, постила статусы про неблагодарных родственников и «бумеранг, который вернется».
А потом Дима позвонил. Голос у него был усталый, но спокойный.
– Мам, привет. Мы... мы взяли ипотеку.
– Да ты что? – Нина искренне обрадовалась. – Где?
– В Мытищах. Двушка. Дом еще строится, сдача через год. Пока поживем на съеме, затянем пояса. Твой миллион очень помог, без него бы ставку такую не дали. Спасибо тебе.
– Я рада, сынок. Правда рада. А как Оля? Как Лариса?
– Оля... смирилась. Поняла, что ты не прогнешься. Поскандалила, конечно, к маме уезжала на неделю. Но вернулась. Сейчас вон обои выбирает в интернете, успокоилась вроде. А теща... Теща говорит, что мы дураки, что в кабалу влезли, когда можно было «по–умному» сделать. Но я ей сказал, чтобы она не лезла.
– Ты сам сказал? – удивилась Нина.
– Сам. Сказал, что это наша семья и мы сами разберемся. Она обиделась, не разговаривает пока. Ну и ладно. Тише будет.
Нина положила трубку и подошла к окну. В парке внизу гуляли люди, светило солнце. Она осталась в своей квартире. Она сохранила свой мир, свою независимость. И, кажется, она смогла сделать для сына гораздо больше, чем просто подарить квартиру. Она заставила его повзрослеть.
Конечно, отношения с невесткой и сватьей были испорчены, возможно, навсегда. На семейных праздниках теперь будет царить холодная вежливость. Но это была та цена, которую стоило заплатить за самоуважение.
Вечером Нина заварила себе чай, села в любимое кресло и открыла книгу. Тишина в квартире была не пугающей, а исцеляющей. Она знала, что поступила правильно. Потому что нельзя построить счастье одних, разрушив жизнь других, даже если эти другие – родители. И любовь к детям должна быть разумной, иначе она превращает их в потребителей, а родителей – в жертв.
В дверь позвонили. Нина вздрогнула. Неужели опять?
Но это была соседка, Марья Ивановна.
– Ниночка, у меня соль кончилась, не одолжишь? А то суп варю, а в магазин бежать ноги болят.
– Конечно, проходите, – улыбнулась Нина.
Жизнь продолжалась. Простая, спокойная, своя. И никто больше не имел права диктовать ей, где и как эту жизнь проживать.
Если вам понравилась эта история, не забудьте подписаться на канал и поставить лайк. Буду очень признательна за ваши комментарии!