Светлана сидела на кухне, раскладывая перед собой веер из бумаг — направлений, справок и исписанных мелким почерком бланков. Завтра предстоял долгий день в поликлинике с Костей, её пятилетним сыном, который снова подхватил простуду и теперь нужно было обойти всех врачей перед школой. Педиатр, невролог, окулист, анализы — бесконечный обязательный маршрут.
Она прокручивала в голове завтрашний график, выстраивая каждый шаг: сначала к восьми сдать кровь — значит, поднимать Костю в полседьмого, одевать сонного и капризного, вести в промозглую осеннюю погоду. Потом — регистратура за талоном к неврологу, где наверняка будет очередь из таких же уставших родителей. Потом долгое ожидание в коридоре с облупившимися стенами и запахом дезинфекции. Костя будет скучать, просить есть, хотеть домой — в его возрасте терпения хватает ненадолго.
Нужно не забыть взять яблоко, бутылочку воды, раскраску с машинками — ту, что он любит больше всего. И влажные салфетки. И запасные носки на всякий случай. Список в голове рос, обрастая подробностями, требуя чёткого плана. Светлана привычно записывала всё в свой ежедневник — без таких заметок она уже давно не справлялась с хаосом повседневности.
В соседней комнате Костя спал, раскинувшись поверх одеяла и прижимая к себе старого плюшевого мишку с оторванной лапой — того самого, который не расставался с ним с трёх лет. Светлана недавно заглядывала — сын посапывал, щека прилипла к подушке, оставив влажное пятно. Пижама задралась, открывая округлый животик. Она поправила одеяло, устроила мишку поудобнее и прикоснулась губами к тёплому лбу — ритуал, без которого не могла уйти от спящего ребёнка.
В квартире стояла та драгоценная тишина, что наступает только когда ребёнок наконец засыпает после долгого вечернего ритуала: двух сказок, трёх стаканов воды и бесконечных «мам, давай ещё немного посидим». Светлана позволила себе расслабить плечи, глубоко выдохнуть и на секунду закрыть глаза, просто наслаждаясь покоем. Никаких требований, вопросов, капризов. Только приглушённый свет над столом, тихая кухня и она сама.
Она допила остывший чай, заваренный ещё час назад, отломила кусочек печенья и посмотрела в окно на тёмный двор, где редкие прохожие спешили по домам под моросящим дождём. Фонари отражались в лужах, голые ветки качались на ветру. Скоро зима. Снова холода, слякоть и нескончаемые простуды.
Дверь внезапно распахнулась с грохотом — не осторожно, как обычно бывало поздно вечером, когда муж возвращался с работы, а резко и шумно, будто её толкнули плечом. Звук был настолько неожиданным, что Светлана вздрогнула, уронив ручку. Сердце ёкнуло — что случилось? Авария? Проблемы?
Она обернулась, уже готовая вскочить. Её муж, Андрей, стоял на пороге. Силуэт в дверном проёме, освещённый тусклым светом из подъезда. Он вернулся гораздо раньше обычного — она ждала его не раньше одиннадцати, как всегда по средам, когда совещания затягивались, а сейчас было без двадцати девять. Разница в два с лишним часа. Что-то явно произошло.
Он даже не снял куртку. Не разулся. Просто переступил порог, с силой захлопнул дверь и замер в коридоре, тяжело дыша. Не посмотрел на неё. Не поздоровался.
Светлана тревожно поднялась из-за стола, сделала шаг в его сторону, вглядываясь в его лицо в полумраке прихожей.
— Андрей? Что-то случилось? Ты почему так рано? — её голос прозвучал тихо, осторожно, как бывает, когда чувствуешь опасность, но не понимаешь её источник.
Андрей прошёл мимо, не взглянув. Не ответил. Молча проследовал на кухню, его ботинки глухо стучали по линолеуму, оставляя мокрые следы. Он швырнул ключи на стол — они звякнули, упав прямо на разложенные справки и помяв один из бланков. Светлана проводила его взглядом, чувствуя, как по спине ползёт холодная, липкая тревога, сжимая желудок. Древний инстинкт кричал: опасность, будь настороже.
Что-то было не так. Очень не так.
Андрей стоял у окна, засунув руки в карманы тёмной куртки, и молчал. Просто молчал, глядя в ночную темноту за стеклом. Не двигался. Не смотрел на неё. Смотрел на отражения огней, на жёлтые квадраты окон, на размытые дождём фонари. Плечи были напряжены, спина прямая. Светлана видела его профиль — сжатую челюсть, нахмуренный лоб. Он что-то обдумывал. Что-то решал. И от этого молчания становилось ещё страшнее.
— Андрей? — позвала она снова, тише, стараясь не разбудить сына. — Ты меня слышишь? Что случилось? Скажи хоть что-нибудь, я переживаю.
Он медленно, почти театрально, повернулся. Движение было размеренным, обдуманным — как в спектакле перед кульминацией. И когда свет лампы упал на его лицо, Светлана увидела его глаза. Увидела — и похолодела.
Не злое выражение. Не усталое. Не расстроенное. Холодное. Совершенно бесстрастное. В его взгляде читалась какая-то пугающая решимость, от которой у Светланы резко заныло под рёбрами. Не гнев, не обида — просто твёрдая, непоколебимая решимость. Словно он уже всё взвесил, подвёл итоги и теперь оставалось лишь огласить вердикт. Формальность.
— Мне нужно кое-что тебе сказать, — произнёс он ровно, монотонно, без эмоций. Механический голос.
Светлана замерла у стола, инстинктивно вцепившись пальцами в край столешницы. Дерево было твёрдым и прохладным под ладонями. Она держалась за него, как за опору.
— Говори, — выдавила она из пересохшего горла.
Андрей неспешно обошёл стол — размеренно, как хищник. Остановился напротив. Близко. Слишком близко. Светлана почувствовала запах его одеколона, смешанный с сигаретным дымом — значит, снова курил, хотя бросил почти год назад. И что-то ещё. Алкоголь? Лёгкий, едва уловимый след.
Он окинул её медленным, оценивающим взглядом — с ног до головы. Взгляд скользнул вниз, зацепился за её домашние треники, потертые, с растянутыми коленками. Поднялся выше — на старую футболку с выцветшим рисунком и неудачно отстиранным пятном от детского пюре. Остановился на волосах — тусклых, небрежно собранных в растрёпанный хвост. Задержался на лице — без косметики, с тёмными кругами под глазами, с морщинками усталости у губ.
Светлана почувствовала, как горят щёки, как краснеет лицо под этим унизительным, приговаривающим взглядом. Как хочется сжаться, спрятаться, исчезнуть. Но она стояла неподвижно, не опуская глаз, стиснув зубы. Не давала ему увидеть свой страх.
В этом взгляде не было сомнений или жалости. Только холодный расчёт. Взгляд человека, уже принявшего решение.
Андрей усмехнулся — криво, неприятно, один уголок рта дёрнулся вверх.
— Посмотри на себя, — сказал он медленно, растягивая слова. — Ну посмотри. Кому ты такая сдалась? Располневшая, запустившая себя, с ребёнком на руках. Кто на тебя вообще посмотрит? Поэтому я подаю на развод. Поняла? Развод. Всё кончено.
Тишина.
Громкая, оглушительная тишина, в которой Светлана слышала только тяжёлый, неровный стук собственного сердца. Слова повисли в воздухе, стали ядовитыми и осязаемыми.
Светлана не вскрикнула. Не заплакала. Не бросилась к нему. Кровь прилила к лицу, в ушах загудело, перед глазами поплыли тёмные пятна, но руки оставались неподвижными на столе. Она просто стояла и смотрела на этого человека, которого, казалось, знала. На человека, с которым прожила семь лет. Человека, которому родила сына, выносила его, родила, выкормила. Человека, ради которого оставила работу в дизайн-бюро, чтобы сидеть с ребёнком дома, потому что «так надёжнее», «так правильно», «нельзя доверять сына чужим».
Смотрела и не узнавала. Искала в этих глазах что-то знакомое, тёплое. Не находила.
Секунда. Две. Десять.
Затем она аккуратно, почти церемонно, с подчёркнутым спокойствием сложила разбросанные справки в ровную стопку. Выровняла края, постучав ими о столешницу. Положила сверху ручку. Убрала ключи в сторону. Смахнула крошки. Каждое движение было медленным, выверенным. Словно она завершала важное дело и не могла оставить беспорядок. Ритуал, дававший время собраться.
Андрей смотрел, ожидая реакции. Скандала. Истерики. Унизительных просьб. Слёз. Может, даже тайно надеялся, что она упадёт на колени и станет умолять. Чтобы он почувствовал свою власть. Но Светлана молчала.
Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Долго. Изучающе. Словно видела его впервые.
— Понятно, — сказала она тихо, но чётко.
Одно слово. Но в нём было столько холодной окончательности, что Андрей на мгновение растерялся, моргнул.
Светлана прошла мимо него — не спеша, размеренно — к старому комоду в углу, доставшемуся от бабушки, с резными ручками. В верхнем ящике хранились важные документы. Она достала синюю папку с пластиковыми файлами, вернулась к столу и положила её перед собой.
Андрей наблюдал, нахмурившись. В глазах мелькнуло непонимание, затем раздражение.
— Что ты делаешь? — спросил он резко.
Светлана не ответила. Перелистала файлы, достала лист плотной бумаги с гербовой печатью. Положила перед Андреем. Свидетельство о государственной регистрации права собственности. На квартиру. На её имя. Светлана Петровна Ковалёва. Дата регистрации — двенадцатое мая две тысячи пятнадцатого года. За три года до их знакомства. За четыре года до свадьбы.
— Вот, — сказала она спокойно, ровно. — Посмотри внимательно. Прочитай.
Андрей взял документ, пробежал глазами. Лицо вытянулось, побледнело. Кадык дёрнулся.
— Эта квартира принадлежит мне, — продолжила Светлана, и голос её звучал как приговор. — Куплена мной. На мои деньги. До нашего брака. Не совместное имущество. Не общее. Моё. Единоличная собственность.
Она сделала паузу.
— Заявление на развод подавай когда угодно, — добавила. — Я не против. Но жить здесь ты больше не будешь. Ни одного дня.
Андрей уставился на неё, словно она говорила на неизвестном языке.
— Ты что несёшь? — выдавил он. — Я что, на улице теперь ночевать буду?
— Это твои трудности, — ответила Светлана. — У тебя есть родные. Есть друзья. Есть деньги на аренду, раз уж ты так легко нас бросаешь. Решай сам.
— Света, ты с ума сошла? — голос его задрожал от возмущения. — Я что, вещи собирать должен сейчас?
— Да, — кивнула она. — Сейчас. Только тихо. Сын спит.
Она показала рукой на коридор, напоминая о Косте.
— Скандалов не будет, — добавила Светлана. — Если только ты не захочешь разбудить сына и объяснить ему, почему папа называет маму толстой и никому не нужной.
Андрей побледнел. Сжал кулаки.
— Ты... ты не можешь меня выгнать! Мы семья!
— Ты только что сказал, что подаёшь на развод, — напомнила Светлана. — Значит, семья — уже в прошлом. А эта квартира — моя. И я не обязана терпеть здесь человека, который меня оскорбляет.
Она прошла в прихожую, открыла шкаф, достала большую спортивную сумку — ту, в которой Андрей возил вещи на рыбалку. Швырнула её к его ногам.
— Собирай, — повторила она. — У тебя полчаса. Потом позвоню участковому.
Андрей стоял, переводя взгляд с неё на сумку. Не верил. Не мог поверить, что его жена — тихая, покладистая Светлана, которая семь лет крутилась вокруг него, — вдруг стала другой. Твёрдой, холодной, непреклонной.
— Ты пожалеешь, — выдавил он наконец. — Сама вернёшься с повинной. Когда поймёшь, что одной с ребёнком не потянешь. Когда денег не будет хватать. Когда захочешь мужчину рядом, а на тебя и смотреть никто не станет. Тогда вспомнишь.
Светлана усмехнулась. Горько.
— Знаешь, Андрей, я и так всё тяну одна. Последние три года. Ты приходишь, ешь, спишь и уходишь. Никакой помощи. Ни с сыном, ни с бытом, ни с деньгами. Я одна вожу Костю по врачам. Одна готовлю. Одна убираю. Одна подрабатываю по ночам на фрилансе, пока ты спишь. Так что твоего отсутствия я даже не замечу.
Андрей молчал. Челюсть ходила ходуном.
— А насчёт мужчины, — добавила Светлана тише, — мне не нужен мужчина, который считает меня толстой и ненужной. Мне нужен человек. А это явно не ты.
Она развернулась и села за стол. Снова взяла справки, делая вид, что сортирует их, хотя буквы расплывались. Руки дрожали — едва заметно. Она сжала их в кулаки под столом, чтобы он не видел.
В коридоре началась возня. Андрей ходил туда-сюда, открывал шкафы, доставал вещи. Бормотал что-то себе под нос. Хлопал дверцами.
Светлана сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Внутри бушевало, но снаружи она оставалась спокойной. Сейчас нельзя было сломаться.
Минут через двадцать Андрей вышел. Сумка в одной руке, пакет с обувью в другой. Куртка расстёгнута, волосы в беспорядке. Он остановился на пороге кухни.
— Это ещё не конец, — бросил он. — Я за своё поборюсь. За сына поборюсь. Думаешь, суд тебе его оставит?
Светлана подняла голову. Посмотрела на него долго, внимательно.
— Суд оставит сына с матерью, у которой есть жильё, доход и справка из сада о том, что отец ни разу не забирал ребёнка сам, — ответила она. — А ещё с матерью, которая не оскорбляет людей. Так что попробуй.
Андрей хотел что-то сказать, но передумал. Плюнул, развернулся и ушёл. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Светлана сидела, слушая, как стихают его шаги на лестнице. Как хлопает дверь подъезда. Как заводится и умолкает вдали машина.
Тишина.
Она медленно выдохнула. Положила голову на руки и закрыла глаза. Внутри всё дрожало. Хотелось плакать, но слёз не было. Просто сидела и дышала.
Из комнаты донёсся тихий всхлип. Светлана вскочила, бросилась туда. Костя лежал на боку, зажмурившись, обнимая мишку. Всхлипнул ещё раз, но не проснулся. Просто приснилось.
Светлана села на край кровати, погладила сына по голове. Мягкие волосы запутались в пальцах. Костя успокоился, затих.
— Всё хорошо, родной, — прошептала Светлана. — Мама здесь. Всё хорошо.
Она сидела рядом долго, глядя на спящее лицо сына. На длинные ресницы, на румяные щёки. И вдруг поняла — она не жалеет. Совсем.
Да, было больно. Да, слова Андрея впились как занозы. Но она не жалела, что выставила его. Потому что оставаться с тем, кто тебя презирает, — это медленный яд, отравляющий всё вокруг.
Светлана вернулась на кухню. Собрала справки в папку. Вымыла чашку, которую Андрей оставил утром в раковине. Вытерла стол. Выключила свет.
Легла в кровать — одна, в пустой комнате, где больше не пахло им, не было его храпа. И почувствовала облегчение. Странное, но настоящее облегчение.
Завтра будет трудно. Завтра придётся объяснять Косте, почему папа больше не живёт с ними. Разбираться с документами, разводом, алиментами. Учиться жить без иллюзии, что рядом есть муж, который поддержит.
Но иллюзия умерла давно. Просто Светлана не хотела это признавать.
Теперь признала. И стало легче.
Она повернулась на бок, подтянула одеяло и закрыла глаза.
В голове всплыла его фраза: "Кому ты такая сдалась — располневшая, с ребёнком?"
Светлана усмехнулась в темноте.
Не знаю, кому сдалась. Но точно знаю, кому не сдалась. И это уже шаг вперёд.
Она уснула глубоко, без снов. Впервые за много месяцев.
А утром проснулась от того, что Костя забрался к ней в кровать, ткнулся носом в плечо и прошептал сонно:
— Мам, а почему папа так рано ушёл? Я дверь слышал.
Светлана обняла сына, прижала к себе.
— Папа уехал по делам, — ответила она. — Надолго.
— А мы останемся вдвоём?
— Да, солнышко. Вдвоём.
— Хорошо, — кивнул Костя и снова закрыл глаза. — Мне с тобой хорошо.
Светлана улыбнулась. Впервые за последние сутки — по-настоящему.
Может, ей и правда никто не нужен. Кроме этого маленького тёплого комочка, который безоговорочно верит, что мама — самая лучшая.
И этого достаточно.