Четвертый час ночи. Я сижу на своей маленькой кухне, пью остывший чай с ромашкой, который совсем не успокаивает, и смотрю в темное окно. Вчера вечером рухнул мой мир. Рухнул тихо, вежливо, без криков. И от этого только страшнее.
«Людмила Ивановна, пожалуйста, не приходите к нам больше без звонка».
Эту фразу произнесла Катя, жена моего единственного, моего выстраданного сына Павлика. Она сказала это и смотрела на меня своими большими серыми глазами, в которых не было ни злости, ни ненависти. Там была только холодная, вежливая пустота. И эта пустота ранила сильнее ножа.
И это после всего, что я для них делаю! Неужели моя забота — преступление?
Я ведь не с проверкой прихожу, я с помощью! Они же молодые, глупые еще, жизни не знают. Павлик мой с утра до ночи на своей работе пропадает, ипотеку их тянет. А Катя? Сидит в декрете с трехлетним Ванечкой. Казалось бы, идеальные условия. Веди хозяйство, радуй мужа, воспитывай сына. Но я прихожу и вижу, что без меня они пропадут.
Вот, например, вчера. Я с утра на рынок съездила, купила свежей говяжьей грудинки, овощей. Потратила три часа, чтобы сварить свой фирменный борщ — густой, наваристый, ложка стоит! Такой, как Павлик с детства обожает. Привожу им вечером трехлитровую кастрюлю, еще горячую, укутанную в полотенце. Думала, обрадуются.
А Катя смотрит на кастрюлю и говорит: «Спасибо, Людмила Ивановна. Но я как раз приготовила тыквенный суп-пюре с имбирем. Мы такое не едим».
«Такое»! Мой борщ, в который я всю душу вложила — это «такое»! А её оранжевая водичка с приправами — это, значит, высокая кухня. Я промолчала. Что тут скажешь? Просто спросила: «А Паша? Он же голодный с работы придет». А она мне: «Паше нравится. Мы стараемся питаться правильно».
Мужика, который пашет по 10 часов, она кормит «правильно»! Я помню, как растила Павлика одна. Муж ушел, когда сыну и пяти не было. Я на двух работах вкалывала — днем в библиотеке, вечером полы в магазине мыла. И всегда у меня для него была припасена котлетка, кусок мяса, наваристый суп. Потому что мужчина должен есть мясо! А не эту вашу модную диетическую траву.
Пока она там крутилась, я решила помочь по-тихому, чтобы не раздражать. Провела рукой по книжной полке — а палец черный. Пыль лежит слоем. Ну как так можно, когда в доме маленький ребенок? Я же не со зла, я из лучших побуждений. Достала из своей сумки тряпочку (я всегда ношу с собой чистую, на всякий случай), смочила и быстренько всю пыль протерла. Дел на пять минут! Переставила статуэтки на комоде, которые они из поездки привезли. Они у неё были в кучу свалены, а я их расставила по росту, от большой к маленькой. Так же гармоничнее, уютнее.
Потом открыла холодильник, чтобы свой борщ пристроить, и ахнула. Пусто! На полках — пара баночек с детским питанием, какой-то сыр с плесенью, пучок зелени и эта её оранжевая жижа в контейнере.
«Катюша, — говорю ей максимально мягко, как только могу. — Милая, у вас же в холодильнике шаром покати. Давай я в магазин сбегаю, куплю фарша, яиц, молока? Котлет вам налеплю, сырников нажарю? Паша ведь вернется, а дома даже куска колбасы нет».
Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.
«Не нужно, Людмила Ивановна. У нас всё есть. Мы просто не забиваем холодильник ненужными продуктами. А на ужин мы пиццу закажем, у нас сегодня "вечер кино"».
Пиццей они ужинают! Трехлетнего ребенка кормят тестом с колбасой! Я проглотила все слова, что вертелись на языке. Не стала лезть, раз так. Просто достала из сумки теплые шерстяные носочки, которые сама для Ванечки связала. Пряжа мягкая, деревенская, лечебная.
«Вот, — говорю, — внучку, чтобы ножки не мерзли».
Она взяла их двумя пальцами, повертела и положила на верхнюю полку шкафа.
«Спасибо. Очень мило. Но мы ими пользоваться не будем. У нас теплые полы, да и педиатр не рекомендует перегревать детей. Они должны закаляться».
Каждый раз — одно и то же. Моя помощь, моя забота, моя душа — всё летит в мусорное ведро.
И вот вчера была последняя капля. Я знала, что у Павлика короткий день, и решила заехать к ним после пяти, привезти пирожков с капустой, свежих, еще теплых. Дверь открыла своим ключом — они мне его сами дали после рождения Ванечки, «на всякий случай». Я же не чужой человек, я мать и бабушка.
Захожу тихонько. Слышу, в гостиной телевизор работает. Прохожу, а они сидят на диване, в обнимку, под одним пледом, и смотрят какую-то мелодраму. Катя положила голову ему на плечо. Такая идиллия. Увидев меня, она вздрогнула и села прямо, а Павлик смутился, как нашкодивший школьник.
— Мам? А ты... ты чего не позвонила? — спросил он, вставая.
— А что, я к собственному сыну должна по записи приходить? — улыбнулась я, стараясь разрядить обстановку. — Вот, пирожков вам принесла, с пылу с жару!
Катя тоже встала. Медленно, как будто каждое движение давалось ей с трудом. Она подошла ко мне. И вот тогда она это и сказала.
— Людмила Ивановна, мы вас очень просим... Я вас очень прошу. Пожалуйста, не приходите к нам больше без звонка. Мы были бы очень благодарны, если бы вы предупреждали о своем визите хотя бы за час.
Я опешила. Воздуха не хватило. Посмотрела на Павлика, ища в его глазах поддержки, защиты. А он отводит взгляд!
— Мам, ну Катя права, — промямлил он. — Понимаешь, мы можем быть заняты... отдыхать... или просто хотим побыть вдвоем, втроем.
Побыть вдвоем! А я, значит, им мешаю. Я, которая всю жизнь на него положила. Которая не вышла второй раз замуж, чтобы у него не было отчима. Которая продала свою двухкомнатную квартиру, добавила все сбережения и отдала им на первый взнос по этой ипотеке, а сама переехала в свою старую «однушку» на окраине. Я им мешаю!
— Я поняла, — сказала я, и губы меня почти не слушались. — Простите, что помешала. Я — обуза. Не буду больше навязываться.
Я развернулась и пошла к выходу. Пакет с пирожками так и остался стоять на тумбочке в прихожей.
Вечером Павлик позвонил. «Мам, ты не обижайся. Пойми Катю, она просто очень устает. Она не со зла. Она говорит, что чувствует себя так, будто живет в гостях, и в любой момент может войти хозяйка и начать делать замечания».
Так вот оно что! Я, оказывается, «хозяйка», которая делает замечания! А она, значит, бедная, несчастная гостья. Это в квартире, за которую я отдала всё, что у меня было!
Я сижу, смотрю в темноту и ничего не понимаю. Может, я действительно сошла с ума? Может, сейчас так принято — выставлять за дверь родную мать, которая пришла с пирожками и кастрюлей борща? Может, это и есть новая норма — жить в пыли, питаться пиццей и называть заботу «нарушением личных границ»?
А как вы думаете, что это — неблагодарность и эгоизм молодых, или героиня действительно не видит очевидного и сама разрушает отношения?