Помните замечательное философское высказывание одного из героев знаменитой комедии Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука» капитана милиции Михаила Ивановича (в исполнении актёра Станислава Чекана) – «Я думаю, Семён Семёныч, что каждый человек способен на многое. Но, к сожалению, не каждый знает, на что он способен».
Ну, вот, к примеру, а Вы лично, на что способны ради денег и славы?
Безусловно, коварный и крайне неприятный вопрос. Уверен, что многие на него и не ответят сразу (если захотят ответить вообще).
Продаться может любой, даже самый известный и знаменитый. Была бы известна цена! А, что тут такого?
В ноябре 1830 года в Царстве Польском, Северо-Западном крае и на Правобережной Украине вспыхнула «оранжевая революция», и вскоре царское правительство начало специальную военную операцию по наведению порядка, а подданные должны были определиться, кто есть who.
С момента присоединения к Империи последнего лакомого куска некогда огромной Речи Посполитой (герцогства Варшавского) прошло всего 15 лет.
Таким образом, за 184 года до того, как Крым снова стал российским, нужно было правильно ответить на вопрос «Чья Польша?»: либо стать иноагентом-националистом, либо великодержавным патриотом.
Спустя полгода «наше всё» всех времён и народов Александр Сергеевич Пушкин выразил своё отношение к этой теме, написав две оды, которые были напрямую связаны с восстанием - «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина».
В СССР Пушкина прославляли как яростного борца с царизмом, что, мягко выражаясь, было слишком большим преувеличением даже по меркам его юношеского увлечения декабристским движением.
Оба стихотворения в советское время неизменно изучали в школе, подчёркивая таким образом, пламенную позицию поэта.
Это, естественно, привело к моментальному разрыву с великим польским поэтом Адамом Мицкевичем (при этом, он был вроде как бы белорус, но своё главное произведение написал о Литве).
Мицкевич в современной России известен меньше, нежели Пушкин. У поляков же всё зеркально наоборот. Но поэтический талант младшего славянского брата-поэта, несомненно и немедленно признавал брат старший, русский (хотя и имел африканских предков).
Знались не долго, но стали друзьями
в празднестве, в радости, в гневе, в печали.
Это Мицкевич писал о Пушкине.
В 1955 году в СССР была выпущена марка в 40 копеек, на которой изображены вместе Пушкин и Мицкевич и приведены строки Пушкина о своем польском товарище по перу: «Он говорил о временах грядущих, / Когда народы распри позабыв, / В великую семью соединятся...».
В те послевоенные годы в СССР было важно подчеркнуть дружбу между Россией и социалистической Польшей, входившей в Варшавский блок. Но на самом деле эти строки были вырваны из контекста стихотворения Пушкина, направленного как раз против Мицкевича, опубликовавшего в Париже сборник стихотворных политических сатир, где были и стихи, как сказали бы сегодня, «русофобского» свойства.
Он же между нами жил! Негодовал Пушкин мы же его, Мицкевича-то, другом считали! Я с ним за руку здоровался, «С дороги, двойка — туз идет!», приветствовал его. А он отвечал: «Козырная двойка туза бьет». И тут он нам теперь, понимаете, пишет в ответ «Друзьям-москалям» — стихи о том, что мы все холопы. Ну как же так? Мы же его любили! Как он смеет нас не любить?
И Пушкин зло ответил бывшему товарищу -
Мы жадно слушали поэта.
Он ушёл на запад — и благословеньем
Его мы проводили.
Но теперь наш мирный гость нам стал врагом — и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного поэта,
Знакомый голос!...
Мицекевич же о Пушкине выразился также не столь дипломатично:
А кто поруган злей? Кого из вас горчайший
Из жребиев постиг, карая неуклонно
И срамом орденов, и лаской высочайшей,
И сластью у крыльца царёва бить поклоны?
А может, кто триумф жестокости монаршей
В холопском рвении восславить ныне тщится?
Иль топчет польский край, умывшись кровью нашей,
И, будто похвалой, проклятьями кичится?
Патриотические оды Александра Сергеевича перед публикацией были просмотрены и одобрены лично Николаем I (читай, написано по заказу).
Ну, а как иначе!
В большинстве своём отзывы современников о позиции Пушкина были очень одобрительными.
«Каково прогремел Пушкин Клеветникам России?», вопрошал А. А. Муханов.
«Какие возвышенные, прямо русские чувства!», восклицал А. И. Философов.
В октябре Баратынский благодарит И. В. Киреевского за присылку брошюры «На взятие Варшавы», и сообщает ему, что в стихотворении «Клеветникам России» «сказано дело и указана настоящая точка, с которой должно смотреть на нашу войну с Польшей».
Но всех превзошел здесь философ Чаадаев, который писал Пушкину: «Я только что прочел ваши два стихотворения. Друг мой, никогда еще вы не доставляли мне столько удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; наконец вы угадали своё призвание».
Однако один из ближайших друзей Александра Сергеевича, Пётр Вяземский, с трудом пытался скрыть ярость по поводу этих стихов (кроме Пушкина подавление польского восстания приветствовал и Жуковский, опубликовавший «Русскую песнь на взятие Варшавы»).
В его дневниковой записи от 22-го сентября 1831 года звучат те же горестные интонации, что и в первом «Философическом письме» Чаадаева - только к ним еще добавляется сильнейшее раздражение Вяземского.
«Пушкин в стихах своих Клеветникам России кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас?
Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. Народные витии, если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи подобные вашим». «Мне так уже надоели эти географические фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, что мы лежим в растяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия - Федора, а нравственная - дура. Велик и Аникин, да он в банке. Вы грозны на словах, попробуйте на деле».
«Это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да сунься-ка, да где вам, да мы-то!», продолжает Вяземский. «Неужели Пушкин не убедился, что нам с Европой воевать была бы смерть. Зачем же говорить нелепости и еще против совести и более всего без пользы?». «Это глупое ребячество, или постыдное унижение. Нет ни одного листка Journal des Debats, где не было бы статьи, написанной с большим жаром и большим красноречием, чем стихи Пушкина. В «Бородинской годовщине» опять те же мысли, или то же безмыслие. Никогда народные витии не говорили и не думали, что 4 миллиона могут пересилить 40 миллионов, а видели, что эта борьба обнаружила немощи больного, измученного колосса. Вот и все: в этом весь вопрос. Все прочее физическое событие. Охота вам быть на коленях перед кулаком». «После этих стихов не понимаю, почему Пушкину не воспевать Орлова за победы его Старорусские, Нессельроде за подписание мира. Когда решишься быть поэтом событий, а не соображений, то нечего робеть и жеманиться - пой, да и только».
Анна Ахматова об этом сказала так: Пушкин высказался на всю Россию, а Вяземский прошипел в своём дневнике.
Зачем же поэт это сделал?
Всё просто. Есть две даты.
Во-первых, 8-го сентября 1826 года в Московском Кремле Пушкин принял условия, назначенные ему Николаем Палкиным, и получил возможность печататься.
А во-вторых, 2-го марта 1831 года Пушкин женился на Наталье Гончаровой. Молодая и красивая жена требовала много денег. Это естественно.
Точно так же, как и сейчас, единственным средством тогдашнего достойного существования был «государственная труба»: коли краник открывался, то на царёвых любимчиков проливался «золотой дождь» из всевозможных милостей.
Пушкин, безусловно, неплохо зарабатывал, но всё быстро уходило – молодуха требовала серьёзного обслуживания. Он наделал огромные долги, с которыми так и не смог рассчитаться (их после смерти поэта оплатил Николай I). Через четыре года после женитьбы Александр Сергеевич сетовал: «За четыре года, как я женат, я сделал долгов на 60000 рублей».
Литература действительно приносила Пушкину хороший доход. Так, первым произведением, за которое 20-летний поэт получил гонорар, стала сказка «Руслан и Людмила». Издатель выплатил 1,5 тысячи рублей (примерно 135 тысяч в современном эквиваленте).
На службе по чину, как коллежский секретарь, он получал 700 рублей в год. За работу в архивах (по поручению Императора) — 5 тысяч рублей в год. Небольшую прибыль приносили имения.
По современным подсчетам среднемесячный доход поэта составлял немногим более 1,2 тысячи (около 112 тысяч) рублей. А за всю жизнь Александр Сергеевич заработал примерно 254 тысячи (около 23 миллионов) рублей.
Как мы видим, этих денег для нормального существования было недостаточно. Ну, а как бы Вы повели себя, окажись на его месте?
Особенность любых состоящих на царёвой службе заключалась в том, чтобы не просто выразить свою однозначную позицию к тому или иному событию. Надо было ещё и выразить её вовремя!
Всё-таки, тогда ещё не наступил так называемый «эффект Гюго», когда несогласный с политикой дворянин-литератор может преспокойно уехать за границу и там бузить: в 1847 году, после ссылки в Пермь и Вятку, Россию навсегда покинул самый известный иноагент XIX века, Герцен.