Все главы здесь
Глава 63
Боль Насти никуда не ушла — она осела внутри, притихла до поры. Девка принялась заботиться о малыше Галины, и все остальное будто отступило, словно и не было у нее своей беды, своего разлома.
Она брала младенца на руки уверенно, будто давно умела, баюкала его, прижимая к груди, ходила по хате мелкими шагами, напевала что-то без слов, одними звуками, такими, какими поют, когда не для уха, а для души, а потом аккуратно подавала его кормить, помогала устроиться, поддерживала головку, следила, чтобы ребятенку было удобно, чтобы тот взял грудь, и каждый раз сердце у нее странно замирало — не от зависти, не от горечи, а от какого-то тихого, непривычного чувства, будто она делает то, что ей и предназначено.
Галя была еще очень слаба, лежала почти неподвижно, глаза ее часто закрывались, дыхание было неровное, с паузами, будто тело вспоминало, как надо жить дальше, Настя поила ее отваром, который варила бабка Лукерья, поправляла подушки, вытирала лоб, говорила негромко, ласково, как говорят с теми, кто стоял на краю.
А бабка Лукерья делала свое дело, не суетясь, не торопясь, будто время в ее хате шло иначе, читала молитвы, перекрещивала мать и младенца, подбрасывала в печь дров, следила за водой, за травами, и голос ее был низкий, ровный, такой, что слушая его, верилось, что все устроится, потому что инако и быть не может.
Когда ночь ложилась на Приют, Лукерья садилась у изголовья, складывала руки на груди и шептала — не для людей, а для того, кто выше и дальше:
— Господя милостивай,
Ты, што путь человеку кладешь,
Ты, что младенца в утробе хранишь
И в свет выводишь скрозь кровь да муку.
Не остави сию бабу в немощи ея,
Укрепи тело истомленныя,
Успокой сердце изболевшае,
Дай дыханью ровную, сон глубокай.
А младенцу сему — долю не злую,
Ноженьки крепкия, руки работящия,
Сердце тихае, разум яснай,
Да ангела за плечом на усю жисть.
Покрой их покровом Твоим,
От глаза худова, от слова лихова,
От беды скорой и смерти пустой,
А нам, грешным,
Дай терпению вынесть,
Што положено,
И не роптати. Аминь.
Настя стояла у печи, слушала, и ей казалось, что слова эти ложатся не только на Галю и младенца, но и на нее саму, будто и ей кто-то тихо говорил: «Живи, терпи, делай, что можешь. Остальное — не твое».
И хоть боль в груди никуда не делась, хоть имя Степана отзывалось внутри саднящей болью, Настя впервые за весь день почувствовала — не радость, нет, а покой, короткий, хрупкий, но настоящий, как первый сон младенца, когда жизнь только-только научилась дышать.
Антип провалялся ночью в хате деда Тихона, и ночь эта была для него странно легкая — пережитые вчерашние тревоги и ужас перед родами жены, наконец, смягчились, словно хмель слегка приглушил сердце, и мужик спал крепко, без дерганий и кошмаров, впервые за несколько суток почувствовал, что тело снова может отдыхать.
Проснулся рано, с первыми лучами солнца, и долго не мог понять, где он находится — стены чужие, запахи чужие, лавки и сеть, висящая на гвоздях, тоже не батины. Потом память вернулась с ударом: «Сын… вчерась родилси сын у мене. У Приюте мы!» — и Антип вскочил, словно ошпаренный, и кинулся к хате Лукерьи, чтобы увидеть жену и ребенка.
— Чевой прискакал, Антип? — услышал он строгий, резкий, но ровный голос бабки. — А ну, иди отседова, не суйси покамест.
— Я… я жа к Гале, к сыну… — заикаясь, пробормотал Антип.
Лукерья обрушилась на него, чуть прислонив ладонь к двери, взгляд острый, как нож, прямо режет:
— Неча тебе делать тута! Пять ден муж не должон видеть жены да робятенка! И сорок ден прикасатьси к ей низя! Понял мене?
Антип отпрянул, глаза округлились, он снял картуз, склонил голову, попятился и покорно кивнул:
— Понямши, бабка Лукерья! Благодарствую тебе. Как они тама?
— Усе ладно! — чуть смягчилась Лукерья. — Работу себе найди и не пей больша.
А дед Тихон, который сидел на лавке, сеть плел, слушал их с улыбкой и хохотнул весело, добродушно, громко:
— Ех, Антипка, — сказал он, поглаживая бороду, — хошь, а усе едино — жить научишьси! Пять ден терпеть, а потома сорок — не впервой будеть ускорости. Так учить жисть.
Антип тяжело вздохнул, руки опустились, картуз мял в ладонях, сел рядом с дедом на лавку:
— Дед, чевой делать-то?
— На-кось, сеть плети. Вскорости нужна будеть. Думаю, на днях.
Антип принялся деду помогать. Потом Митрофан вышел из хаты и кликнул:
— Антипка, а ну подь сюды, мене у доме кой-чево подсобить надоть.
И все равно было видно, что мужик мается — глаза его блуждают, руки делают, а мысли куда-то ускакивают, и вроде занят, а вроде не занят вовсе.
Во всех трех хатах наметанным взглядом Антип приметил следы богатства — сундуки крепкие, кованые, посуда оловянная, шубы лисьи, шапки, доски плотные, полы не скрипучие, все добротное.
Понял он, что в этих хатах жили когда-то до деда Тихона со всей его семьей люди богатые, что сила да деньги у них были, и слухи, которые слышал он в детстве — будто в лесу есть такие люди, — теперь вдруг вспомнились ему. Никто не видел здешних — о них говорили шепотом или вовсе не говорили, но искать их никому и в голову не приходило. Боялись.
Также припомнил Антип, как дед, приезжая в Кукушкино, всегда покупал много товара — мешками, платил щедро, разбрасывался деньгами так, что мало кто видел такое.
Мысли непрошенные лезли в голову мужика, так что дыхание становилось тяжелым, а сердце щемило, но и уйти мысли не хотели, и все перепуталось внутри.
И снова смотрел на сундуки, на шкатулки, на иконы — грязные думы лезли сами, невпопад. Антип понимал, что чужого трогать нельзя, но глаза так и искали что-то ценное, память взывала к богатству, что когда-то здесь было.
Под предлогом, что надо посмотреть, нельзя ли уже идти на реку за рыбой, Антип вышел со двора и двинулся через лес к берегу, ступая тихо, но уверенно, отмечая путь тем, что делал небольшие заметки сам для себя, будто запоминая, где пройти надо к Приюту.
У старой осины выворотил камень, а в ямку землицы присыпал. А ствол дуба перевязал тряпкой, которую сунул в карман, и сам не понимал зачем. И теперь не знал точно зачем, но делал.
До берега дошел быстро, поторчал там для отвода глаз — не нужна ему была река, он и так знал, что можно уже на рыбалку. Ему нужно было путь до берега от приюта пройти пешком да приметить его.
Антип присел, посмотрел на тихую воду, на отражение деревьев, а потом резко встал и пошел назад.
Шел не спеша, но с внутренней тревогой, которая не оставляла его ни на минуту.
Ступал по уже знакомым тропинкам, и мысли его никак не могли успокоиться: и про сына думал, и про Галину слабость, и про то, что бабка Лукерья помогла его жене и сейчас помогает.
На следующий день Антип снова направился к реке. В этот раз он даже предлог не стал придумывать. Просто тихо вышел из хаты, стараясь не привлекать лишнего внимания — да никто и не заметил. Каждый был занят своим делом, даже малышня — Анфиска и Мишаня — получили от Марфы задание.
Он шел по знакомой тропинке, оглядываясь по сторонам, и глаза сами замечали все мелочи, запоминали дорогу.
Дойдя до старой осины, он увидел свой камень, посмотрел на перевязанный тряпкой ствол дуба. Все приметно для него.
Вскоре он дошел до берега, посмотрел на воду, как она тихо катится мимо, размышлял о заметках, что оставил на пути.
«Да, я и без них хорошо помню дорогу, — думал Антип, слегка усмехаясь. — А мабуть, и убрать енти знаки? Ишо раз пройду и навечно упомню. Нет, пущай будуть. Мабуть, не мене, а ишо кому сгодятси».
Он понимал, что отметки вроде бы лишние, но это для него. А вот для других, кто здесь не был, — просто необходимы. Иначе так просто приют не найти, и можно проплутать в лесу целый день
Он чуть задержался на берегу, постоял, подумал и тоже сделал отметку. «Вона сосна кривая, а чуть поодаль трухлявый пень».
Дорога в Приют домой уже была совсем привычной, каждое дерево, каждый куст — знак, что он идет верно, что ничего не потеряет, а заметки останутся, как маленькие тайны, что только ему одному известны. Пока ему одному.
Татьяна Алимова