Степан Егорыч замер, припав ухом к холодному стволу кедра. Тайга не терпит суеты, она любит тихих. Но сегодня лес кричал. Где-то за Пёсьей падью, в самой гуще заповедного урмана, надрывно взвизгивала бензопила. Звук был чужой, кусачий, он вгрызался в утренний туман, распугивая соек.
Дед поправил на плече потёртый ремень двустволки. В груди шевельнулось недоброе предчувствие — в те края даже за валежником редко совались, больно круты склоны, больно топкие ручьи.
Он шёл ходко, по-звериному обходя сухие ветки. Выбрался на гребень и замер.
Внизу, в распадке, где ещё отец Егорыча бил соболя, зияла рваная рана. Молодой ельник был смят тяжёлыми гусеницами, а вековые лиственницы лежали вповалку, растопырив обрубленные сучья, словно мертвеца пальцы. Возле мощного форвардера, воняющего солярой и дешёвым куревом, копошились двое.
Один, высокий и дёрганый, швырнул окурок прямо под ноги. А второй… второй сидел на свежем пне, опустив голову на руки. На его куртке блеснула знакомая оранжевая полоса.
Степан Егорыч почувствовал, как сердце кольнуло ледяным шилом. Он узнал эти плечи. Он сам учил эти плечи держать топор, когда Артёмке было ещё десять.
Дед медленно вышел из-за деревьев, не вскидывая ружья, но держа его наготове.
— Бог в помощь, работнички, — негромко произнёс он.
Артём вздрогнул так, будто ему в спину выстрелили. Он медленно обернулся, и в его глазах Степан увидел не радость встречи, а жгучий, липкий страх городского человека, пойманного на воровстве.
*****************
Артём поднялся с пня медленно, будто кости у него стали свинцовыми. Вадик «Хлыст» сплюнул, потянулся к чехлу с топором, но, взглянув в прозрачные глаза старика, передумал. Воздух между ними зазвенел, как перетянутая струна.
— Дед… — голос Артёма треснул, сорвался на шёпот. — Ты как тут? Не должен ты был…
Степан Егорыч не шелохнулся. Ствол ружья смотрел в землю, но Артём знал: деду нужно меньше секунды, чтобы вскинуть приклад.
— «Не должен», говоришь? — Егорыч обвёл взглядом изуродованную просеку. — Я, значит, не должен, а пила твоя — должна? Лиственницу эту, Тёма, ещё твой отец примечал, когда мы тебя, заморыша, из берлоги вытаскивали. Помнишь, как ты у меня на печи три месяца выл, пока раны от когтей затягивались?
Артём судорожно сжал зажигалку в кармане. Механический щелчок — клик-клак — эхом разнёсся по вырубке.
— Помню, дед. Всё помню, — он сделал шаг вперёд, выставив ладони, будто защищаясь. — Только ты пойми: время другое. Тётка в городе задыхается, за квартиру долги такие, что завтра на улицу выкинут. Дочка у меня, Егорыч… Соня. Ей в школу надо, ей сапоги нужны, а не сухари с чагой!
— Соне, значит, сапоги нужны на щепе этого леса? — старик прищурился, и в его взгляде блеснула сталь. — Ты мне в глаза посмотри, внук. Я тебя не воровать учил. Я тебя человеком растил, когда тебя родная мать-тайга чуть не сжевала. Я тебя у смерти выкупил, а ты теперь её сюда на гусеницах привёл?
— Да какая смерть, дед! — выкрикнул Артём, сорвавшись на истерику. — Это просто брёвна! Их всё равно спилят! Не я, так другие! За ними Москва стоит, за ними бумага с печатями! А у меня — пусто в карманах! Ты тут в своём раю живёшь, белок кормишь, а там жизнь — зубы в горло!
Степан Егорыч медленно перевёл взгляд на Вадика, который криво усмехался, слушая их спор, а потом снова посмотрел на Артёма.
— Ты не брёвна пилишь, Тёма. Ты пуповину свою режешь. Ту самую, на которой выжил. Думаешь, город тебя спасёт, если ты здесь всё пеплом засыплешь?
— Слышь, папаша, — подал голос Вадик, делая шаг вперёд. — Заканчивай митинг. У нас план, кубы, сроки. Внучок твой теперь на серьёзных людей работает. Отойди в сторонку, не ломай парню карьеру.
Егорыч даже не повернул головы в сторону Вадика. Он смотрел только на Артёма, и в этом взгляде было столько тихой скорби, что Артём не выдержал — отвёл глаза.
— Ну что, внучек? — тихо, почти ласково спросил дед. — Скажешь ему замолчать, или мне самому его в болото проводить?
****************
Степан Егорыч не стал дожидаться ответа. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, зная, что в спину ему стрелять не посмеют.
Шёл он тяжело, не так, как утром. Снег под сапогами хрустел по-другому — жалобно, будто лес плакал вместе с ним. Каждый шаг отзывался в пояснице, но дед не замедлялся. В голове набатом били слова приёмыша: «просто брёвна».
Его изба стояла на самом отшибе, там, где посёлок, заросший серым горбылём и безнадёгой, упирался в глухую стену тайги. Сруб был древний, из лиственницы, потемневший от времени до цвета старинного серебра. Мощные брёвна дед когда-то сам подбирал — одно к одному, чтоб ни щелочки, ни гнили.
Он подошёл к крыльцу, обмел валенки веником из горькой полыни. Внутри пахло сушёными грибами, старой овчиной и живым теплом печи, которая ещё хранила утренний жар. Всё здесь было на своём месте: кованый кочерыжник, пучки трав под потолком, тяжёлый липовый стол, за которым Артёмка когда-то учил букварь, водя пальцем по сучкам в древесине.
Дед прошёл к божнице в углу, где за потемневшей иконой хранились бумаги и старая, ещё советская карта лесничества. Он достал из шкафа тяжёлую чугунную сковороду, швырнул на неё кусок мяса, но есть не хотелось. Горло перехватило сухостью.
Он подошёл к окну. За стеклом, затянутым морозным узором, чернела стена леса — того самого, который сейчас кромсали зубья стальной цепи. Егорыч медленно снял со стены двустволку, положил её на стол и вытащил из ящика два латунных патрона. Тщательно протёр их рукавом, любуясь тусклым блеском металла.
— Просто брёвна, значит… — прошептал он в пустую комнату. — Ну-ну.
Он сел на лавку, положив узловатые руки на холодное дерево стола. Взгляд его стал тяжёлым, как свинец.
— Ну хорошо, Артёмка. Посмотрим, кто здесь настоящий хозяин: бумага твоя городская с печатями или эта земля, которая тебя, гадёныша, выкормила.
Дед прикрыл глаза, и в тишине избы стало слышно, как в углу за печкой стрекочет сверчок, будто отсчитывает время до того момента, когда тайга начнёт забирать своё.
***********
Лагерь артели расположился в котловине, прямо под нависшим хребтом Сизый Голец. Место было гиблым. Сверху, с гольцов, уже поползли «мокрые головы» — тяжёлые пласты мартовского снега, готовые сорваться лавиной от любого неосторожного чиха. Но на это никто не смотрел.
Артель «Северный Ресурс» работала с размахом, какой бывает только у тех, кто знает: завтра их здесь не будет. Это была не просто банда мужиков с топорами, а слаженная машина. У них были новенькие жёлтые форвардеры и лесовозы, на которых ещё краска не облупилась.
По документам, которые Артём носил в нагрудном кармане, они проводили «санитарную чистку повреждённого леса». Бумага была настоящая, с гербами и живыми подписями из области. Но по факту — под нож шли вековые кедры и лиственницы, а «санитарная зона» почему-то странным образом совпадала с самыми ценными участками леса. Социальный фокус был прост: контора принадлежала сыну одного очень важного человека из краевой администрации, и проверять их не приехал бы ни один лесничий, если бы он дорожил своей должностью.
Быт в лагере был пропитан временностью и грязью. Стояли два вагончика-бытовки, обшитые дешёвым пластиком, который на морозе трескался, как стекло. Вокруг валялись пустые канистры из-под масла, рваные цепи и горы консервных банок.
Вечером в вагончике было душно. Хлыст топил на плитке тушёнку, и запах жира перемешивался с вонью потных портянок и солярки.
— Чё ты кислый, Тёма? — Хлыст ткнул вилкой в сторону Артёма. — Родню встретил, радоваться надо. Дед твой — старый хрен, перебесится. Завтра вертолёт придёт, заберёт первую партию «кругляка», и нам аванс капнет. Ты же за бабками сюда шёл, или за благословением?
Артём сидел у мутного окна, глядя на то, как сумерки глотают горы. В городе он мечтал о запахе хвои, а здесь его тошнило.
— Он не просто дед, Вадик, — глухо отозвался Артём. — Он этот лес насквозь видит. И если он сказал, что мы тут лишние… значит, так оно и есть.
— Слышь, ты мне брось эту таёжную мистику, — Хлыст зло сплюнул на пол. — У нас разрешение от департамента. Мы — власть. А твой дед — самозахватчик в рваных валенках. Если будет под колёса лезть — свяжем и в посёлок отвезём, в дурку. Понял?
Сверху, со стороны Сизого Гольца, донёсся глухой рокот. Это не гром и не звук мотора. Это гора тяжело вздохнула, сбрасывая лишний вес подтаявшего снега. Вагончик слегка качнулся.
Артём посмотрел на зажигалку в своей руке. Огонь дрожал. Он знал то, чего не знал Вадик: Егорыч никогда не пугал зря. Если он ушёл тихо, значит, он уже начал охоту.
**************
Это был не просто холод — это был ледяной ужас, который бьёт в позвоночник раньше, чем мозг успевает осознать увиденное.
Первым из вагончика вышел Вадик. Он ещё доедал кусок вчерашней горбушки, когда замер на пороге, и челюсть его медленно поползла вниз. Сзади напирал Артём, чертыхаясь и поправляя лямку камуфляжа, но, наткнувшись на спину напарника, замолк.
Между двумя высокими лиственницами и столбом электрогенератора была натянута стальная тросовая петля. А на ней, словно на мясницком крюке, в ряд висели трое их ночных сменщиков. Беззвучно, страшно, нелепо.
С них не просто сняли одежду — с них будто сняли саму человеческую суть. Кожа, розовая и влажная на морозном утреннем солнце, блестела, как подтаявший лёд. Их вывесили аккуратно, почти с почтением, но так, что в свете розового таёжного рассвета они казались какими-то жуткими плодами этого мёртвого леса. Ни крови на снегу, ни криков — только пар поднимался от ещё не остывших тел.
— Матерь божья… — выдохнул Артём, чувствуя, как к горлу подкатывает кислая тошнота.
Вадик потянулся к кобуре на поясе, но рука его задрожала и бессильно соскользнула. Он смотрел вниз, на девственно чистый утренний снег, который ночью припорошил вчерашнюю грязь.
Вокруг вагончика, по самому кругу, тянулась цепочка следов. Они были огромными, раза в два шире человеческой стопы, и — самое жуткое — это были следы босого человека. Чёткие отпечатки пяти пальцев вгрызались в ледяной наст. Пятка, свод стопы, когтистые зазубрины на пальцах. Тот, кто шёл здесь ночью, не чувствовал ни холода, ни веса тел, которые тащил на себе.
Следы вели от леса к технике, а потом обрывались у самого края «санитарной деляны».
— Это не медведь, Тёма… — прохрипел Вадик, пятясь назад в дверной проём. — Медведь так не вешает. Медведь рвёт. А тут… тут как на выставке.
Артём смотрел на следы и видел в них почерк. Он вспомнил, как дед Егорыч когда-то рассказывал ему сказки про «Хозяина распадка», который принимает облик человека, когда земля его начинает гореть под чужими ногами. Он думал, это байки, чтобы малец вглубь леса не бегал.
На груди одного из повешенных, прямо на сыром мясе, был аккуратно приколот листок бумаги. Тот самый, с гербом и подписью из области — их разрешение на порубку. Бумага была чистой, ни единого пятнышка крови, только в самом центре углем было выведено одно короткое слово:
«УПЛАЧЕНО».
В тишине утра раздался далёкий, протяжный скрип старого дерева. Словно лес зевнул, просыпаясь для настоящей расправы.
— Дед… — прошептал Артём, сползая по косяку. — Дед, что ж ты наделал…
************
Следствие нагрянуло к обеду на двух старых «Уралах», пробивая колею сквозь весеннюю кашу. Майор прокуратуры Зорин — человек с лицом измятым, как старая карта, и глазами, в которых застыла вечная скука провинциальных поножовщин — даже не стал заходить в вагончик. Он брезгливо оглядел «экспозицию» на тросах и сплюнул под ноги.
— Значит, так, орлы, — Зорин закурил, щурясь от яркого мартовского солнца. — Расклад у вас паршивый. По бумагам вашим вы тут лес «лечили», а по факту — обнулили гектар ценной породы. Но это полбеды. Это административка, ну, может, срок условный для зиц-председателя. А вот это… — он кивнул на голые туши, — это уже чистая чертовщина.
Артём сидел на корточках, обхватив голову руками. Вадик, бледный как полотно, пытался что-то доказать молодому лейтенанту, который брезгливо листал изъятое разрешение на вырубку.
— Гражданин следователь, вы следы видели?! — орал Вадик, срываясь на фальцет. — Там босая нога сорок восьмого размера! Какой человек в минус пятнадцать босиком по насту троих мужиков на трос поднимет?
Зорин медленно подошёл к Вадику и выдохнул дым ему в лицо.
— Следы, говоришь? Да я таких следов за вечер десяток нарисую. Артём, — майор повернулся к внуку Егорыча, — ты парень местный, таёжный. Знаешь, как тут дела делаются. Следствие предполагает, что вы, ребятки, либо синтетики какой объелись, либо спирта палёного хряпнули. Переругались из-за делёжки будущих барышей, завалили коллег, а потом, чтоб под «белочку» закосить или следствие запутать, устроили этот театр теней.
— Мы их не трогали… — прошептал Артём.
— Конечно, — лениво согласился майор. — Только вот кроме ваших следов и этих «медвежьих» лап вокруг лагеря — ни-ко-го. А лес этот ваш дед охраняет. И вы с ним вчера лаялись, свидетели есть. Так что получается социальный поворот: либо вы — маньяки-психопаты, либо дед твой, Степан, решил радикально вопрос с экологией решить. И в обоих случаях — сидеть тебе, Тёма.
Лейтенант тем временем подошёл к Зорину, пряча улыбку:
— Товарищ майор, там в кабине нашли пустую бутылку из-под химозы. Могли и впрямь галлюциногенов наглотаться.
— Вот видишь, — Зорин похлопал Артёма по плечу. — Сказки про «Хозяина тайги» оставь для адвоката. А пока — ручки давайте. Вы у меня первые и единственные подозреваемые. За незаконную порубку вас Москва по головке не погладит, а за «мясокомбинат» на столбах — поедете на пожизненное.
Артём поднял глаза. На опушке леса, за спинами конвоиров, он на мгновение увидел знакомую фигуру в мохнатой шапке. Дед Егорыч стоял неподвижно, сливаясь с корой деревьев, и просто смотрел. В руках у него не было ружья — только старый туесок.
******************
Когда на запястьях Артёма и Вадика с лязгом сомкнулись стальные браслеты, из тени вековых кедров медленно вышел Степан Егорыч. Он шёл спокойно, не прячась, придерживая у бедра тяжёлый туесок. Конвойные напряглись, но Зорин махнул рукой — свои.
Дед подошёл к внуку почти вплотную. Артём, согнутый пополам, с заломленными за спину руками, поднял голову. В его глазах застыл немой вопрос, переходящий в тихий ужас.
— Ну что, Тёма… — негромко сказал старик. — Вот и свиделись на дорожку.
Он поставил туесок на подножку «Урала». Крышка приоткрылась, и запахло свежим ржаным хлебом, дешёвым табаком и мятными леденцами — теми самыми, что Артёмка любил в детстве.
— Тут тебе сигаретки, хлебушек, конфеты… В СИЗО пригодится, внучок. Долгая тебе дорога светит.
Артём дёрнулся, попытался что-то выкрикнуть, но лейтенант грубо придавил его плечом к борту машины.
— Потише, ты, лесоруб хренов! — рыкнул офицер.
Майор Зорин подошёл к Степану Егорычу и, стянув перчатку, крепко пожал его сухую, мозолистую ладонь.
— Спасибо, Егорыч. За оперативное сообщение — отдельный поклон. Если бы ты нам на кордон весточку не передал, мы бы ещё долго по лесам за ними шастали. А так — поймали, так сказать, на горячем. Прямо на месте преступления, со всеми уликами.
Зорин кивнул на подвешенные тела, которые уже начали упаковывать в чёрные мешки.
— Ты порядок любишь, я знаю, — продолжил майор. — Свидетелем пойдёшь. Подтвердишь, как они тут деляну воровскую устроили и как между собой грызлись.
Артём смотрел на деда и не верил своим ушам. Дед сам их сдал. Сам вызвал тех, кто закроет его в клетку на десятки лет. Но в глубине этого предательства была страшная таёжная правда: дед спас его от «Хозяина», отдав в руки закона. Потому что те следы босых ног на снегу… дед знал, чьи они. И знал, что следующей ночью «Хозяин» пришёл бы уже не за сменщиками, а за самим Артёмом.
— Ты… ты же сам… — прохрипел Артём, глядя на туесок.
— Я, внучок, лес стерегу, — отрезал Егорыч, и голос его был холодным, как мартовский лёд. — А ты теперь за всё уплатишь. По совести не захотел — по статье будешь.
Зорин хлопнул дверцей кабины.
— По машинам!
«Урал» взревел, выплевывая чёрный дым. Степан Егорыч стоял у края вырубки, провожая взглядом удаляющуюся машину, пока она не скрылась за поворотом. Он остался один среди срубленных брёвен.
***********
Этот гость не стучал. Дверь избы просто распахнулась, впуская в уютное тепло Степана Егорыча колючий холод и запах оружейного масла.
На пороге стоял Андрей. Его чёрная кожаная куртка, покрытая коркой инея, тускло блестела в свете лампы. Он небрежно встряхнул головой, откидывая спутанные волосы, и поставил в угол короткий «дробовик помпу». На поясе звякнули мешочки — там, где у обычных людей табак да спички, у этого была серебряная пыль и сушёная дрянь, от которой у лесного зверья шерсть дыбом вставала.
— Ну что, Егорыч, заваривай свой гербарий, — ехидно протянул Андрей, усаживаясь на лавку так, будто он тут полноправный хозяин. — Судя по тому, какое амбре из мертвечины стоит за Пёсьей падью, день у тебя выдался продуктивный. Социальная работа, так сказать, в полном разгаре?
Дед не спеша плеснул чаю в жестяную кружку.
— И тебе не хворать, Андрей. Видел, значит.
— Видел? — Андрей издал короткий, лающий смешок, выуживая из кармана пучок полыни и задумчиво его разжёвывая. — Егорыч, я этот перформанс на столбах с трёх километров почуял. Красиво сработано, с огоньком. Только вот незадача: ты внука своего от ментов спас, а от Того, кто ему эти лапти босые одалживал, как спасать будешь?
Охотник подался вперёд, и его циничный взгляд впился в лицо старика.
— Ты ведь понимаешь, старик, что Хозяин — он не благотворительный фонд «Помощь лесу». Он за каждую снятую кожу счёт выставляет. И твоя явка в полицию с туеском конфет для него — это как плевок в вечность. Он ждал крови, а ты ему — протокол допроса.
Андрей похлопал по рукояти пистолета, торчащей из кобуры.
— Я тут мимо деляны проходил… Следы там твои, Егорыч, интересные. Пятка человечья, а шаг — как у лося-переростка. Ты, когда в «гнев леса» играешь, хоть бы когти подстригал, а то Зорин парень хоть и ленивый, но, если копать начнёт — догадается.
— Я его защитить хотел, — глухо отозвался дед.
— Ой, не надо пафоса! — Андрей картинно закатил глаза. — «Защитить». Ты его в клетку к людям засунул, чтобы он там от страха подох, лишь бы его Та Самая Тварь в овраге не доела. Знаешь, Егорыч, у тебя очень специфическое понятие о семейных ценностях. Чернее моего юмора.
****************
Вечерняя тьма сгустилась быстро, глотая последние отблески заката. Дед Егорыч молча кивнул Андрею, взял свою двустволку и направился к выходу. Андрей последовал за ним, на ходу проверяя патронташ и пересыпая серебряную пыль из одного мешочка в другой.
Они шли в распадок. Путь был тяжёлый: рыхлый, проваливающийся снег мешался с грязью и поваленными деревьями. Это была та самая, настоящая, дикая тайга, которую не увидеть из окна городского офиса. Егорыч знал каждый камень здесь, каждый гнилой пень. Он вёл охотника к месту, о котором говорили шёпотом.
Через час они выбрались к подножию скалы, скрытой в буреломе. Здесь было тепло — из глубины пещеры тянуло живым, животным жаром. Андрей вытащил короткий дробовик, снял с предохранителя.
— Выходи, Хозяин, — негромко позвал Егорыч. — Гость к тебе.
Из темноты пещеры вышел Он.
Это не был сказочный йети. Это было существо, словно сотканное из корней и мха, ожившая ярость самой тайги. Огромный, под два с половиной метра ростом, он передвигался на двух ногах, но руки его были длинными, почти до колен, с когтистыми, похожими на медвежьи лапами. Шерсть на нём росла клочьями, а под ней, на серой коже, пульсировали толстые вены. Голова была приплюснута, без выраженного лба, а глаза горели двумя жёлтыми угольками. Он был — сама первобытная мощь.
Он остановился на границе света от фонаря Андрея. От него пахло землёй, кровью и чем-то неуловимо горьким.
— Ты зачем сюда привёл охотника, старик? — Голос Хозяина был низким, клокочущим, словно из груди доносился хруст ломающихся веток. — У нас же уговор. Я этих от леса отвадил. А ты меня не выдаёшь.
Андрей шагнул вперёд, подняв дробовик, но не целясь. На его циничном лице появилась привычная издевка.
— Дело-то какое, дорогой мой бигфут, — ухмыльнулся он. — Тебе надо было напугать, как говорит Егорыч, всего-то навсего. Призраками там поиграл, пошумел, следы оставил. Зачем ты народ-то поубивал? Да ещё так… эстетично?
Существо наклонило голову.
— Уговорено так, — ответило чудовище. — Никто из живых, видавший меня, жить не должен. Я — Закон. Я — Смерть для тех, кто грабит мой дом.
— Закон… — Андрей покачал головой, сплёвывая горький сок полыни в грязь. — Ты бы хоть инструкции читал. Теперь сам понимаешь… за тобой пришли не только люди в форме. За тобой пришли мы. Дед твой Артёмку сдал, чтобы тебя не светить, а ты всё испортил.
Андрей резко вскинул дробовик, но Хозяин был быстрее. Он метнулся в сторону, сливаясь с темнотой леса. Громыхнул выстрел, из ствола вырвалось облако серебряной пыли.
************
Грохот выстрела ещё звенел под сводами пещеры, а сизый дым с запахом жжёной серы медленно оседал на мокрые камни. Хозяин исчез в глубине тоннелей, оставив после себя лишь тяжёлое эхо и запах прелой хвои.
Дед Егорыч медленно опустил свою двустволку и повернулся к охотнику. В полумраке его лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены пещеры.
— А ты чего серебром-то палишь, Андрей? — тихо спросил старик. — Ведь знаешь же, что его эта пыль только злит, а не валит.
Андрей небрежно крутанул дробовик на пальце и загнал новый патрон в патронник с сочным металлическим кликом.
— Да так... чтобы напугать, — Андрей криво усмехнулся, убирая палец со спускового крючка. — Не стрелять же в него действительно. Он, может, один из последних настоящих жителей таёжных пещер. А я, хоть и циник, но не живодёр. Убивать то, что древнее самой этой страны — плохая примета для кармы.
Он подошёл к выходу из пещеры и посмотрел на чернеющий лес.
— Ну чего делать-то будем, Егорыч? — охотник достал из кармана флягу, отхлебнул настоя на полыни и поморщился. — Переселяться он не станет, сам понимаешь. Это его территория, его родовая яма. Но и оставлять всё как есть нельзя. Он теперь вкус крови понял. Для него «человек» и «добыча» стали одним словом. Надо как-то повоздействовать, что ли...
Дед Егорыч тяжело вздохнул и почесал затылок, сдвинув старую шапку на лоб.
— Да уж... больно подобралась цивилизация близко. Тут ты прав, Андрей. Столкновение между их миром и нашим неминуемо. Мы как между молотом и наковальней. Там — жадные дураки с бумажками и пилами, тут — древняя сила, которая не знает жалости.
Старик посмотрел на охотника, и в его глазах отразилось бесконечное утомление.
— Но мы с тобой не в силах остановить это, сынок. Тайга забирает своё, а люди — своё. И в этой драке всегда побеждает тот, кто готов сжечь всё дотла.
Андрей сплюнул на порог пещеры и закинул «помпу» на плечо.
— Ладно, философ. Есть у меня одна идея. Негуманная, зато действенная. Мы ему устроим такую «санитарную зону», что он сам отсюда сбежит в верховья, где людей нет.
Эпилог
Целую неделю в распадке не гасли огни. Андрей и Егорыч жгли костры по всему периметру пещеры, подбрасывая в пламя едкую смесь: сушёную полынь, серу и ту самую химию из запасов охотника. Тяжёлый, сизый дым забивался в каждую щель, вытравливая из камня запах зверя.
На седьмые сутки Хозяин не выдержал. Он вышел на рассвете — серый, осунувшийся, с помутневшими глазами. Он молча посмотрел на деда, издал долгий, тоскливый хрип и, развернувшись, тяжело побрёл в сторону северных гольцов. Уговор был нарушен, но жизнь в отравленном логове стала для него невозможной. Чудище согласилось уйти в самую глубь тайги, туда, где мох ещё не видел подошвы сапога.
Егорыч проводил его взглядом, зная, что больше они не встретятся. Старик вернулся в свою избу, а Андрей, забрав дробовик, укатил на своём потрёпанном джипе в сторону города.
Однако покой длился недолго.
Андрей ещё не знал, что всего через четыре месяца в верховьях той самой реки, куда ушёл Хозяин, высадится передовой корпус геологоразведки. Грохот буровых установок и вертолётов снова разбудит то, что должно было спать вечно.
Когда первая группа геологов бесследно исчезнет в тумане, оставив после себя лишь развороченные палатки и огромные следы босых лап на мокрой глине, на пульте дежурного в городе снова раздастся звонок. И Андрею придётся снова собирать мешочки с серебряной пылью и заряжать свою «помпу», чтобы вмешаться в конфликт, который он сам же и отсрочил.
********
P/S Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА