— Я не хочу тебя видеть.
Катя произнесла это тихо, почти безучастно, глядя на пол коридора, серый линолеум, залитый холодным светом люминесцентных ламп, который делал лица мертвенными, а стены — похожими на стенки морга.
Максим стоял у окна, спиной к ней, руки в карманах джинсов, плечи напряжены так, будто он держал на них что-то тяжёлое, невидимое, непереносимое. Он не обернулся, только кивнул — короткий, резкий кивок, который можно было принять за согласие, если бы не то, как сжались его челюсти.
— Я тоже не хочу, — ответил он хрипло, и Катя почувствовала, как внутри что-то дёрнулось, словно старая рана, которую задели случайно, в темноте, не видя.
Пять лет они не разговаривали вот так, наедине, в тишине, где каждое слово звучало слишком громко, слишком отчётливо, слишком больно. Пять лет назад их развод был похож на взрыв: осколки летели во все стороны, ранили всех, кто оказывался рядом, и в первую очередь — их самих.
Катя помнила каждое обвинение, каждый крик, каждую дверь, хлопнувшую с такой силой, что казалось, стены вот-вот рухнут. Она выскребла из себя всё, что было связано с Максимом, выбросила фотографии, сменила номер телефона, вышла замуж за Андрея — человека, который не кричал, не бил посуду, не исчезал на неделю в запоях работы и амбиций. Андрей был надёжным, как швейцарские часы, и она убедила себя, что это и есть счастье.
Максим тоже ушёл — в работу, в бесконечные проекты, в квартиру, где не было ничего лишнего, только белые стены и минимализм, который словно кричал о пустоте. Он не встречался ни с кем серьёзно, отшучивался, когда друзья пытались его сосватать, и жил так, будто его прошлое осталось где-то в параллельной реальности, куда он больше не заглядывал.
А потом Димка заболел.
Звонок пришёл ночью, голос бывшей тёщи, задыхающийся, надломленный: «Максим, с Димой что-то не так, он не может дышать, скорая увезла». Максим приехал в больницу раньше Кати, потому что жил ближе, и когда она вбежала в отделение реанимации — растрёпанная, в пальто, накинутом на ночную рубашку, с лицом, искажённым ужасом, — он уже стоял там, у двери, за которой лежал их сын.
Они не обнялись. Даже не поздоровались. Просто встали рядом, плечом к плечу, и замерли, глядя на эту чёртову дверь, за которой врачи боролись за жизнь их ребёнка.
Врач вышел через два часа — усталый, с измятым лицом, и сказал: «Пневмония, тяжёлая, но мы справимся, нужно время».
Время. Катя не знала, сколько его прошло с тех пор. Часы, сутки — всё слилось в одну бесконечную ночь, которая пахла хлоркой, лекарствами и страхом. Максим не уходил. Она тоже.
Они сидели в коридоре, на жёстких пластиковых стульях, молча, каждый в своём углу, и только иногда их взгляды встречались — случайно, на долю секунды, и тогда Катя видела в его глазах то же, что чувствовала сама: этот животный, первобытный страх, который стирал всё остальное.
На третью ночь Димку перевели в обычную палату. Он спал, бледный, с капельницей в руке, дышал — ровно, спокойно, живо. Катя сидела на стуле у его кровати, не в силах оторвать взгляд от его лица, и только когда в палату вошёл Максим, она поняла, что плачет.
Он остановился в дверях, посмотрел на неё, потом на сына, и что-то в его лице сломалось — так, что Катя почувствовала это всем телом, словно это ломалось что-то в ней самой.
— Я думал, что умру, — сказал он тихо, садясь на соседний стул, и голос его дрожал, хотя он старался этого не показывать. — Там, в коридоре, когда его увезли. Я думал, что просто умру, если он… если что-то случится.
Катя не ответила. Она не могла. Горло сжалось так, что дышать стало больно, и она только кивнула, вытирая слёзы ладонью.
Они сидели так долго, минут десять, может, двадцать, и молчание это было каким-то другим, не таким, как раньше. Оно не давило, не резало. Оно просто было, как воздух, как дыхание их сына, как тишина, в которой можно было наконец выдохнуть.
— Помнишь, как он родился? — спросил Максим вдруг, и Катя вздрогнула, потому что не ожидала этого вопроса.
— Да, — ответила она, и голос её был хриплым, севшим от слёз и недосыпа. — Конечно. Помню.
— Я тогда тоже думал, что умру, — продолжил он, усмехнувшись криво, без радости. — Ты кричала, а я стоял рядом и не знал, что делать. Чувствовал себя полным ничтожеством. А потом его вынесли, и он был таким маленьким, красным, орущим… и я подумал, что это самое страшное, что со мной случалось. Что теперь у меня есть кто-то, кого я могу потерять.
Катя повернулась к нему, и впервые за пять лет посмотрела ему в глаза, не мельком, не случайно, а по-настоящему. И увидела там то, что когда-то любила: эту его беззащитность, которую он прятал за сарказмом и работой, эту его способность чувствовать слишком глубоко, слишком остро, слишком больно.
— Макс, — начала она, но он покачал головой.
— Не надо. Просто… просто сиди рядом. Ладно?
Она кивнула, и они снова замолчали, глядя на спящего Димку, и Катя поняла, что это единственный человек на свете, который помнит ту версию её жизни, когда она была не женой Андрея, не матерью, которая всё делает правильно, а просто Катей — живой, ошибающейся, иногда слабой, иногда сильной, но его.
Его рука лежала на подлокотнике стула, и Катя не заметила, как её пальцы коснулись его — легко, почти случайно. Он вздрогнул, но не отдёрнул руку. Наоборот, его ладонь сжала её, крепко, до боли, и Катя почувствовала, как что-то внутри неё начинает таять, как лёд, который держали в тепле слишком долго.
— Я скучал, — прошептал он, и голос его был таким тихим, что она едва расслышала. — Не по тебе. По нам. По тому, какими мы были.
Катя закрыла глаза, и слёзы потекли снова, но она не вытирала их, просто сидела, держа его за руку, и чувствовала, как всё, что она так старательно выстраивала эти пять лет, рушится, как карточный домик, который задели случайным движением.
Он наклонился к ней — медленно, осторожно, словно боялся, что она исчезнет, если он сделает резкое движение, и его губы коснулись её лба. Не поцелуй — касание, лёгкое, почти невесомое, но от него по её телу прошла волна, которая заставила её задохнуться.
— Макс, — повторила она, и на этот раз он не остановил её.
— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что нельзя. Я знаю, что у тебя Андрей. Я знаю, что всё кончено. Но, Катя… я не могу. Я правда не могу.
Она подняла голову, посмотрела на него, и в её глазах было столько боли, столько отчаяния, что он едва не отшатнулся. А потом она потянулась к нему — неловко, судорожно, словно тонула и хваталась за последний обрывок верёвки, и их губы встретились.
Это не было нежным. Это не было романтичным. Это был взрыв — всего, что они прятали эти пять лет, всех обид, всех разочарований, всего того, что они пытались забыть и не могли. Его руки впились в её плечи, её пальцы запутались в его волосах, и они целовались так, словно это был последний раз, последняя возможность, последний глоток воздуха перед тем, как утонуть окончательно.
Когда они оторвались друг от друга, Катя дрожала, и Максим тоже. Они сидели, прижавшись лбами друг к другу, и дышали тяжело, прерывисто, и каждый знал, что это было ошибкой, но ни один не мог пожалеть о ней.
— Господи, — выдохнула Катя, и в её голосе было столько ужаса, что Максим невольно улыбнулся — горько, безнадёжно.
— Да, — согласился он. — Мы идиоты.
Димка застонал во сне, и они мгновенно отстранились друг от друга, как школьники, застигнутые врасплох. Катя вскочила, подошла к кровати, поправила одеяло, хотя оно и не сбилось, и старалась не смотреть на Максима, потому что знала: если посмотрит, то всё повторится снова.
Он ушёл через десять минут, пробормотав что-то о работе, и Катя осталась одна с сыном и с этим жгучим, невыносимым чувством вины, которое разъедало её изнутри, как кислота.
Димку выписали через неделю. Катя отвезла его домой, к Андрею, который встретил их с облегчением и заботой, приготовил суп, включил мультики, и всё было правильно, всё было как надо. Но когда Андрей обнял её вечером, лёг рядом и попытался поцеловать, Катя почувствовала, как её тело напряглось, как каждая клетка её существа отторгала этот контакт.
Она закрыла глаза и попыталась расслабиться, но губы её помнили другой вкус, руки — другие прикосновения, и всё, что она могла сделать, это притвориться, что устала, и отвернуться к стене.
Максим тоже не мог. Он пытался работать, пытался заполнить дни встречами, проектами, чем угодно, лишь бы не думать о ней, но это было бесполезно. Она была повсюду — в запахе, который остался на его куртке, в звуке её голоса, который он слышал даже в тишине, в этом чёртовом поцелуе, который он не мог забыть, как ни старался.
Он написал ей через три дня: «Мне нужно тебя увидеть».
Она ответила не сразу — через час, может, больше: «Нельзя».
«Я знаю», — написал он. И через минуту: «Но я всё равно хочу».
Она не ответила. А на следующий день позвонила сама.
Они встретились в кафе на окраине города, где их никто не знал, где можно было сидеть в углу, за столиком у окна, и делать вид, что это просто два старых знакомых, которые случайно столкнулись. Но когда их взгляды встретились, всё притворство рассыпалось в пыль.
— Это безумие, — сказала Катя, обхватив руками чашку с кофе, который она не пила, потому что горло было сжато так, что она едва могла дышать.
— Да, — согласился Максим. — Полное.
— У меня муж. У тебя… у тебя целая жизнь без меня.
— Без тебя у меня нет жизни, — ответил он, и это прозвучало так просто, так буднично, что Катя на мгновение забыла, как дышать.
Они говорили ни о чём, о погоде, о Димке, о работе, но под каждым словом скрывалось что-то другое, что-то острое и опасное, что рвалось наружу. А потом Максим протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей, и Катя не отдёрнула её, хотя знала, что должна была.
— Я не хочу разрушать твою семью, — сказал он тихо, глядя на их сплетённые пальцы. — Но я не могу так больше. Не могу притворяться, что ты мне безразлична.
— А я не могу притворяться, что мне хорошо без тебя, — призналась она, и голос её дрожал. — Но это не значит, что мы можем…
— Можем, — перебил он. — Хотя бы раз. Хотя бы сегодня.
Она знала, что это ошибка. Знала, что это яд, который отравит всё, к чему она прикоснётся. Но когда они вышли из кафе и он взял её за руку, она не сопротивлялась. Когда он повёл её к своей машине, она пошла за ним.
И когда они оказались в его квартире, с белыми стенами и пустыми углами, она не остановила его, когда он прижал её к двери и поцеловал так, словно пытался вдохнуть в неё жизнь или забрать её у неё.
Это не было любовью. Это было отчаянием, жаждой, безумием, в котором не было места логике или морали. Они срывали друг с друга одежду, целовались, словно пытались наказать друг друга за то, что когда-то не смогли, не сумели, не сберегли. И когда всё закончилось, они лежали рядом, задыхаясь, и оба знали, что это только начало.
Она ушла под утро, не сказав ни слова, и Максим смотрел ей вслед, зная, что она вернётся, потому что не вернуться она уже не могла.
Так началось то, что нельзя было назвать романом, потому что романы бывают красивыми, а это было уродливым. Они встречались украдкой, в его квартире, иногда в машине, иногда в гостиницах на окраине, и каждый раз это было как наркотик — быстрый, жестокий, оставляющий после себя пустоту и ненависть к себе.
Катя возвращалась домой к Андрею, который ни о чём не подозревал, и чувствовала себя самой последней тварью на свете. Она принимала душ, долго, до красноты кожи, словно пыталась смыть с себя этот грех, но он не смывался. Он оставался внутри, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что она засела слишком глубоко.
Максим не был лучше. Он ненавидел себя за то, что тащил её в эту бездну, но не мог остановиться. Он звонил ей по ночам, когда не мог уснуть, и она отвечала, тихо, чтобы не разбудить Андрея, они шептали друг другу слова, которые ничего не значили и значили всё.
— Это должно закончиться, — сказала она однажды, лёжа рядом с ним, и голос её был измученным, опустошённым.
— Знаю, — ответил он, гладя её по волосам.
— Но не закончится, правда?
— Правда.
Они молчали, и в этом молчании была вся их правда: что они не могут друг без друга, но и друг с другом не могут, что они застряли в этом аду, который сами себе создали, и выхода из него нет.
А потом Димка спросил: «Мам, а почему ты всё время грустная?»
И Катя поняла, что больше не может. Что она разрушает не только себя, не только свой брак, но и своего ребёнка, который видит её насквозь, как дети всегда видят.
Она позвонила Максиму в тот же вечер.
— Мы должны остановиться, — сказала она, и в голосе её не было слёз, только усталость, бесконечная, тяжёлая, как камень.
— Я знаю, — ответил он.
— Больше никаких встреч. Никаких звонков. Никаких сообщений. Мы просто… просто забудем.
— Хорошо, — согласился он, и она услышала, как он с трудом сглатывает.
— Прощай, Макс.
— Прощай, Катя.
Она положила трубку и легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и плакала так, как не плакала никогда, — беззвучно, судорожно, пока Андрей не обнял её и не спросил, что случилось.
— Ничего, — ответила она. — Просто устала.
***
Максим не звонил больше. Катя не писала. Они не встречались, не виделись, даже когда Димка настаивал, чтобы отец пришёл на его день рождения. Максим пришёл, но они едва переглянулись, обменялись парой формальных фраз, и всё.
Но ночью, когда Катя не могла уснуть, она думала о нём. О том, как он целовал её, как смотрел на неё, как говорил, что без неё у него нет жизни. И знала, что он думает о ней тоже, что они оба несут эту занозу внутри и будут нести до конца.
Потому что некоторые связи не рвутся. Они просто уходят вглубь, туда, где больно, где нельзя дотянуться, где остаётся только жить с этой болью, притворяясь, что её нет.
«Страдание, если оно не отделяет человека от людей, делает его добрее, человечнее, учит понимать чужую боль». — Оскар Уайльд.
🦋Обязательно подписывайтесь на мой канал и ставьте лайки. Этим вы пополните свою копилку, добрых дел. Так как, я вам за это буду очень благодарна.😊👋
Здесь Вы можете поддержать меня чашечкой горячего ☕️🤓. Спасибо 🙏🏻.