Пятница, поздний вечер, я уже готовилась ко сну. Телефон вибрирует, на экране сообщение от подруги Светы. Она прислала скриншот с каким-то объявлением на сайте.
«Вер, это случайно не твоя брошка? Один в один!»
Открываю ссылку и вижу фото серебряной стрекозы с эмалью. Это бабушкина брошь, ей больше ста лет. Цена в объявлении — пятьсот рублей.
Продавец — Олеся Петрова. Моя невестка, двадцать семь лет. Фото ее квартиры. Сердце ухнуло. Хватаю телефон, звоню сразу.
— Олеся, это ты брошь продаешь? На сайте объявлений?
— А, ну да! — голос веселый. — Ваши железки перебрала наконец. Стрекозу нашла, потемневшая вся. Колхоз какой-то, пятьсот поставила.
Железки. Колхоз.
— Не продавай, Олеся. Жди меня, приеду сейчас.
— Из-за пятисот ехать через город?
— Удали объявление немедленно.
Бросаю трубку, хватаю сумку. Вызываю такси, еду.
Дима женился на Олесе год назад. Ему тридцать два, ей двадцать семь. Познакомились на работе, через три месяца свадьба.
Мы с мужем подарили молодым двушку. Первое свое жилье, сорок квадратов.
Я помогала обустраивать после ремонта. Привезла пять коробок с вещами. Посуда, постельное белье, текстиль для кухни.
Среди подарков - старая бижутерия. Собрала из шкатулки, где всё хранила. Сережки, браслеты, заколки. Я носила в юности.
Понимаю теперь. Брошь лежала там же. Перебирала быстро, не заметила.
Олеся взяла с благодарностью, обняла.
Прошло три месяца после переезда. Про брошь забыла. И вот — объявление за пятьсот.
Звоню в дверь несколько раз. Олеся открывает не сразу. Розовый халат, кружка кофе в руке.
— Вера Михайловна! Вы правда приехали?
Захожу. Прохожу в гостиную.
На диване сидит подруга, крашеная блондинка. На столике — кофе, чипсы, телефон.
— Ты удалила объявление?
— Нет ещё, зачем? Это старьё!
— Антиквариат. Двести тысяч стоит. Бабушкина брошь.
Олеся смеется, оборачивается к подруге.
— Лер, слышишь? Реликвия оказывается! Потемневшая железка!
Достаю телефон, показываю документ оценщика.
— Серебро девятьсот пробы. Ручная работа Фаберже. Стоимость — двести тысяч рублей.
Брошь оценивала два года назад. Матери не стало, наследство делили. Ходила к ювелиру с братом. Документ на телефоне сохранила.
Олеся хватает телефон из моих рук. Читает, перечитывает. Лицо белеет.
Подруга встает, подходит. Смотрит через плечо, глаза круглые.
— Двести тысяч? Это правда? Не знала, честное слово!
— Удаляй. Сейчас же.
Она хватает телефон. Открывает сайт. Пальцы дрожат. Тыкает в экран. Показывает мне.
— Вот! Смотрите, удалила! Всё, вопрос закрыт, да?
— Нет, не закрыт. Ты собиралась продать реликвию за пятьсот рублей!
— Ну извините же! Не специально! Давайте не портить отношения из-за ерунды!
Встаю с дивана.
— Из-за ерунды? Двести тысяч — это ерунда?
— Вы же не нищие! Купите новую!
Олеся достает кошелек, вытаскивает пятисотку. Протягивает с видом благодетеля.
— Держите! Компенсация! Квиты!
Смотрю на мятую купюру. Пятьсот за двести тысяч, за столетнюю память.
— Неси пакет с бижутерией. Весь, что я дала.
— Какой еще пакет? Зачем?
— Неси всё, что отдала. Сейчас.
Олеся швыряет деньги на стол. Идет в спальню, топает ногами.
Возвращается с пакетом. Бросает мне к ногам.
— Держите! Забирайте!
Беру пакет, развязываю, проверяю. Брошь внутри, завернутая в бархат. Закрываю, иду к двери.
— Жадная! Мелочная! — кричит вслед.
Выхожу, не оборачиваясь. Дверь захлопывается за спиной.
Вечером звоню Диме, прошу приехать. Он приезжает через час.
Показываю скриншоты на планшете. Объявление за пятьсот, оценка на двести тысяч.
Дима смотрит молча, переключает. Лицо каменное, челюсть сжата.
— Она правда хотела продать за пятьсот?
— Да, выставила вчера. Предложила компенсацию — пятьсот рублей.
Он закрывает глаза, массирует переносицу.
— Серьезно поговорю с ней.
На следующий день приезжает один, без Олеси.
— Говорил два часа. Она рыдала, клялась. Не знала, что дорого.
— И что дальше?
— Просил ее извиниться лично. Приехать, посмотреть в глаза. Отказалась категорически.
— Почему отказалась?
— Сказала: «Твоя мать сама виновата. Не уследила за драгоценностями».
Киваю медленно. Именно это ожидала услышать.
— Дима, у меня есть условие.
— Какое условие?
— Мы не общаемся. Я сама позвоню, когда смогу простить.
— Это надолго?
— Не знаю. Может, навсегда.
Он кивает.
— Хорошо. Передам ей.
Теперь мы чужие. Не звоним, не видимся. Дима навещает меня один.
Дима держит нейтралитет. Не защищает никого.
Сказала Диме четко. «Не хочу с ней общаться. Брошь под замком. Не трогай эту тему».
Он кивнул, не спорил.
Прошло полгода. Брошь лежит в банке, в бархатном мешочке. Олеся звонила несколько раз, пыталась извиниться. Я не беру трубку.
Знаю теперь точно. Есть вещи непрощаемые. Когда человек продает семейную память за пятьсот рублей — это не ошибка. Это предательство.
А вы бы простили невестке продажу семейной реликвии за 500 рублей, или тоже поставили бы жесткие условия?