На ночлег остановились в небольшом перелеске - Йенс надеялся к утру управиться, и дойти-таки до замка. А пока у них была какая-никакая "крыша" над головой из разлапистой кроны дерева, и костёр, разведённый Йенсом на скорую руку. Он сказал всем ноющим и страдающим, что будет охранять их сон, а альтернативы у них всё равно нет.
Пастушки заснули, устроив головы на коленях хозяйки харчевни. Она, в свою очередь, откинулась к стволу могучего дуба, центра перелеска, под которым они и заночевали. Охотник с учеником привалились друг к другу спинами и периодически вскакивали, хватаясь за ружья. Их снаряжение, впрочем, было совершено бесполезным - патроны им Йенс взять не позволил.
Олаф провалился в сон последним. Он долго, угрюмо смотрел на бывшего друга, подложил под щëку одну руку, а другую, ту, что держалась за волшебную птицу, вытянул с явным неудобством.
И вот бодрствовать остались только Йенс с гусëм, разделённые пламенем. От золотого гуся - милого, доброго существа, тянулась цепочка, сплошь состоящая из живых напоминаний об ошибках, обидах или огорчениях Йенса. Цепочка тянулась к дубу, буквально лежала в основе величественного дерева, которое стремилось к небу с рассыпавшимися по нему звёздами.
"Ха", подумалось Йенсу. Какая точная метафора вышла. Это ж буквально его жизнь.
А сам сказочник теперь, будто бесплотный дух, сидел перед костром, и смотрел на всё это со стороны.
Ошибки, стремления, цель... Но что же в этой головоломке обозначает золотой гусь? Волшебство? Фортуну? Что же?
Йенс попытался отвлечься, в отблесках пламени выискивая строки глазами, а сам копался у себя в голове.
- Раз и раз, и раз, и два, раз и два, и три.
Золотой чудесный гусь, вперёд ты нас веди!
Раз и раз, и раз, и два, раз и два, и три.
К принцессиному счастью ключ нам покажи!
Шесть и шесть, шесть и шесть,
Запал в нас ещё есть!
Так ведь же дружно... Веди же... Нет.
Йенс вздохнул, чуть хлопнул себя по коленкам, чтобы немного протрезвить разум.
- Интересная выходит сказка, птичка моя, - хмыкнул Йенс, глядя на самого разумного своего собеседника ща последние пару дней. - Вот как занятно получается. Я терпеть не могу говорить о себе, но при этом все истории, что я рассказываю, в той или иной степени про меня. Даже в случае моих основных героев - да-да, я говорю о моих друзьях. Есть во мне и отчаянное желание Ганса быть собой, и непоколебимая решимость и целеустремлённость Силле. Я нахожу в себе осколки от них, от отца, от всех людей, которых когда-либо встречал. Я - открытая записная книжка. Но есть во мне... Что-то ещё.
Гусь вопросительно склонил голову.
- Ах, если сам бы знал я, как оно называется, то уж непременно тебе сказал! - воскликнул Йенс, но тут же смолк и осмотрел попутчиков - те, к счастью, не проснулись. Дальше он продолжил тише. - Я больше, чем я сам, чем они всё, вместе взятые. Я могу сбежать в места, о которых не знает никто, и при этом остаться на месте. Я могу раздвигать горизонты возможного, сидя в своём балаганчике среди кипы бумаг и чернил. И я просто хочу, чтобы это увидели всё, а не только я сам. Чтобы все поняли, что со мной нужно считаться!
Гусь наклонился ближе к огню, набрал в клюв пепла и вдруг выплюнул его в пламя. Оно вспыхнуло золотом, и спустя миг там стали чётко проступать образы.
«Принцесса заливисто хохотала. Всё остальные, включая цепочку, что пришла во дворец, держась за гуся, аплодировала. Друзья повисли у Йенса на шее. Олаф был посрамлен и стоял, понуро свесив голову.
- Ты гений, Йенс. Я был дураком, что перестал с тобой дружить, - всхлипнул он.
- Ты облажался! - тыкнула в него пальцем Силле.
- У него уже есть самые лучшие на свете друзья! - вторил ей Ганс.
А Йенс только бросил на Олафа высокомерный взгляд, будто тот был пустым местом, и ничего ему не сказал. И Олаф выбежал из тронного зала, громко плача.
- Дорогой господин Фоттейлер, от лица королевства и моей дражайшей дочери я благодарю вас, и с превеликим удовольствием приглашаю вас остаться при нашем дворе навсегда в качестве должности главного придворного драматурга, а ваших друзей - в качестве главных придворных актёров.
- Ваше величество, это огромная честь, - почтительно склонился принц. - Нет, ну вы только представьте! Это же такие возможности для новых, интересных декораций, и мы сможем выступить на совершенно другую аудиторию...
- И здорово-то как! - обрадовалась Силле. - Больше никаких болезней или голода, тёплая крыша над головой...
- А... А если я не хочу? - робко спросил Йенс, и в зале повисла гробовая тишина. Даже можно было услышать летящую муху, вдруг резко заглохшую - похоже, она врезалась в паутину.
- Ну, дружище, да ладно тебе! Признаться честно, от власти я отказался, но жить при дворе - это просто замечательно! - принялся уверять его Ганс.
- Не пойми неверно, Йенс, я люблю наш балаганчик, но я и в детстве намоталась. Ты не представляешь, как тяжко жить без стабильности. А тут у нас есть такой чудесный шанс!
- Господин Фоттейлер, не оставляйте меня, без вас тут будет так одиноко, - печально хлопнула ресницами принцесса.
- Мы ведь будем заниматься тем, чем мы хотим!
- Всё же будет хорошо...
Гул в голове нарастал, Йенс отступил назад, и вдруг...
Он пришёл в себя всё там же, перед костром. Гусь внимательно смотрел на него, улавливая каждую эмоцию на лице. А их там было много... Губа была поджата, глаза бегали, ноздри шумно раздувались.
- Это то, как всё и будет? - спросил сказочник. Гусь помотал головой. - Это то, как всё может быть?
Золотой гусь кивнул.
- Хорошо же. А если... Моя идея не сработает? - отдышавшись, робко спросил Йенс.
Мудрая птица дала такой же своеобразный ответ и на этот вопрос.
«Их выгнали из дворца с позором. Тем, кто насмешил принцессу, был Олаф с его примитивными глупостями.
- Выходит, не так уж ты и талантлив! - кричал Олаф ему вслед.
За друзьями гнались разъярённые охотники, пастушки и хозяйка харчевни. Они требовали денег, кто за еду, кто за моральный ущерб. Финансов у ребят попросту не было, так что они бежали.
- Дружище, давай хотя бы пару месяцев повыступаем тихонечко? - предложила Силле на ходу.
- Опыта поднаберемся, а? - смягчил Ганс.
Йенс не мог придумать ничего ободряющего. Он отвечал за своих друзей. Они привели его сюда, он бы ни в жизни не достиг даже этого без них. А он их подвёл. Никудышный лидер. Волевая Силле или мудрый Ганс гораздо лучше бы справились с этой ролью, а он... тюфяк.
Вон, даже гусак с ним совершенно не считался и больно щипал Йенса. Настолько больно, что... »
Йенс очнулся. Гусь каким-то образом добрел до своего хозяина, волоча по земле Олафа, а следом и всю малоприятную компанию. Спали они, благо, как младенцы. Может, тоже волшебство какое?
Так вот, гусь остервенело шипался, но, увидев, что хозяин в порядке, перестал, и просто положил голову ему на колено. Йенс осторожно погладил чудесную птицу.
- Эх... Всё это всего лишь мои домыслы, которые ты мне продемонстрировал, так ведь? - гусак пронзительно взглянул ему в глаза и моргнул. Йенс фыркнул и потрепал его. - Я так и знал. Слишком похоже всё на то, о чём я думал. Да вот только... Я ведь не могу реальность контролировать. И всё зависит не только от меня. Но... Но хоть что-то же должно быть мне подвластно!
Йенс вскочил, потревожив гуся, но тот, кажется, не обиделся. Он лишь продолжал внимательно слушать. А Йенс начал бегать взад-вперёд, лихорадочно размышляя.
- Это не обстоятельства и не чувства других людей, очевидно... Восприятие? Нет, не думаю. Я не владею своими эмоциями как и любой разумный человек. Попытка подчинить свою суть приведёт к боли и душевной гибели, я отлично уяснил это в Турмерике. Но тогда... Что? Историю не переписать, событийный ряд останется неизменным в любом раскладе, совершенного уже не получится исправить, а придуманное - слишком сложно переделывать. Что же мне нужно?
Йенс в порыве взмахнул руками, и вдруг замер. На нос ему приземлилась божья коровка.
- Ты ведь спать уже должна, - хихикнул вдруг Йенс тихонько. - Слушай, не лети на небо, и хлеба не неси. А лети к принцессе, и передай ей весть. Её радость в мире есть!
Божья коровка улетела. Йенс пожал плечами - вдруг букашка и ему немного веселья найдёт? Жучки всякие намного сильнее, чем людям обычно мерещится.
А божья коровка действительно летела, и не куда-нибудь, а в замок. Божьи коровки - существа весьма честные, кто бы что ни говорил. Собственно, как раз сказать эти букашки ничего не могут.
А людям порой очень не хватает крыльев, чтобы сказать что-то важное самим.