Йенс старался думать о ласковом солнышке, и проносящихся по небу ласточках. Он пытался представить себе принцессу Лизбет, воображал, как будет звучать её смех, подробно продумывал все его переливы, которые непременно услышит, как только явится во дворец.
Йенс старался. Но это не значит, что у него получалось.
Олаф и охотники наседали на него, гусь возмущённо гоготал, защищая хозяина, а сказочнику просто хотелось провалиться сквозь землю.
Они пересекали широкие поля, где работали крестьяне. Кто-то из них удивлённо замирал, кто-то начинал смеяться, а кто-то просто приветливо махал издали шляпой, не замечая ничего необычного. Проходя мимо пугала, Йенсу от всей души хотелось привязать к нему того же Олафа и бросить так, но он всё же сдерживался.
Не то, чтобы Йенсу было жаль бывшего друга, его сердце было не столь большим. Просто его идеи, его планы в списке приоритетов всегда стояли значительно выше личного комфорта.
Впереди уже показались белые домики с устланными соломой крышей. Деревня, прекрасно! Вроде бы, в кармане завалялась пара медяков, что они не потратили с друзьями в трактире, можно будет обеспечить себе какую-никакую трапезу.
Всего-то пересечь луг, и станет поспокойнее...
А на луг две юные пастушки вывели своё стадо барашков.
- Глянь-ка, глянь-ка, Анна! За каким-то нелепым парнишкой целый взвод идёт!
- Вижу, вижу, Марианна! Он подобрал такого странного гуся...
- Каков гусь, таков и хозяин - нескладный и растрепанный.
И девушки залились смехом, а потом вновь принялись шушукаться, только уже тише, так что Йенс не слышал, но суть уловил.
Ох, как он терпеть не мог таких "милых простушек". Однажды, когда с балаганчиком на перевал остановились, он одной такой залюбовался. Попробовал подойти, познакомиться, но она его высмеяла. Тогда он стерпел, сдержался, расстроился даже. Но теперь спускать такое не намерен.
- Эй, вы двое! Вижу, вас чрезвычайно занимает моя птичка? Извольте же взглянуть на неё вблизи!
Девушки смутились, но подошли. Олаф и охотники пытались предупредить их, но так галдели, перекрикивая друг друга, что пастушки только их испугались, и оказались ближе к гусю. Пара касаний - и вот уже подолы их платьев слипаются, а кушак ученика охотника обматывается вокруг посоха, кажется, Марианны.
- Пойдёмте, - только и вздохнул Йенс.
И тут же на него вылился новый поток нытья. Сказочник начинал насвистывать ещё смутно уловимую мелодию, рождающуюся у него в голове. Без этого совсем бы худо стало.
Барашки, вынужденные следовать за своими хозяйками, недоумевающе заблеяли, аккомпанируя ему.
***
Местная харчевня оказалась светлой и просторной, с высоким потолком и опьяняющий дубовым запахом. Она приятно пустовала. За дальним столом спал какой-то пьяница, а за стойкой крутилась хозяйка, но больше днём никто тут объявляться не желал. Оно и понятно - вся деревня в полях трудится, сейчас самый сезон, а земля здесь, как видно, богата и окружена заботой.
Йенс сделал заказ, даже не бросив взгляда на хозяйку. Остальные говорили о еде с увлечением, даже азартом. Кажется, они решили, что он собирается платить и за их еду тоже. Ха!
Йенс, пока они продолжали что-то обсуждать между собой, достал карманную записную книжку и карандаш, немного погрыз его, после чего принялся выводить неровные строчки.
«Раз и раз, и раз, и два, раз и два, и три.
Золотой чудесный гусь, вперёд ты нас веди!»
- Что это ты делаешь? - спросил Олаф, сидевший ближе всего и уставившийся на него через плечо.
- Сочиняю, - хмыкнул Йенс, стараясь перекрыть обзор бывшему другу.
- А зачем?
У сказочника перехватило дыхание, и он уставился на Олафа во все глаза. Какой глупый, какой невероятно глупый вопрос! А как можно... Не сочинять? Это же всё равно, что не быть. Для Йенса так точно.
Сначала были детские игры. Любой предмет Йенс мог наделить душой, придумать про него историю и разыграть её тут же. Йенс дружил с папиным шарфом и шляпой, с хворостом, с камушками, с чем только ему не довелось играть!
Потом... Потом появился Олаф. И вместе с ним многие истории приобрели новые краски, расцвели и созрели, как бы ни горько было это сейчас признавать.
Затем Йенс начал больше следить за деятельностью отца, внимательно смотреть спектакли как их балаганчика, так и других театров на разных фестивалях. Это были истории. Чужие, но истории. Понятный ему язык, то, что не принадлежало этому миру, где Йенс так часто оставался один. Истории, раз попав к нему в голову, не покидали её, не уходили от него. Они были и будут тем немногим, что у Йенса не отнять.
И вот - красный лес. Йенс видел, наблюдал, и узнавал в случайных ребятишках, которых он поначалу невзлюбил (а как он мог им сразу довериться после того, через что заставил его пройти Олаф?) героев. Настоящих, всамделишных героев. Сложных, неоднозначных, но тех, кто способен прыгнуть с разбегу в сказку, кто мог вести сюжет. Йенс так не умел, ему не хватало для этого какого-то органа чувств.
Слова рождались в голове, от подаренного отцом блокнота будто шло тепло, оно грело замёрзшие на холоде руки, как и два смешных комочка по имени Ганс и Силле по бокам. И из них сплетается картинка - вроде бы настоящее, но, вроде бы, и чистой воды сказка.
Это же всё равно, что идти по узенькой тропинке в горах с огромной ношей. Ноша - это жизнь, это огромная, беспощадная жизнь, которая не может, не умеет делать всё правильно. Она не способна воплощать волю один-в-один, у Йенса нет над ней полного контроля.
Тропинка - это строки. Строчка за строчкой, тянется горная цепь, помогая, позволяя не свалиться в бездну отчаяния и боли, к которым жизнь неумолимо склоняет.
Нет... Это даже не тропинка. Это шаткий дощатый мост, зыбкий и ненадёжный на вид, однако, в то же время, он крепче любого камня. Он соединяет склон, на которым стоишь, с обрывом, где угнездились мечты и цели.
Как Олаф может этого не понимать?
- Чтобы в своём театре воплощать, разве не очевидно? - фыркнул Йенс, решив, что если бывший друг сам не понял того, что за доли секунды пронеслось в голове у сказочника, то и рассказывать бессмысленно.
- Но ты ведь можешь ставить чужие пьесы и петь чужие песни. Зачем для этого писать свои? - пожал плечами Олаф. - На известное произведение пойдёт больше народу, чем на что-то, что сочинишь ты.
Конечно, это было обидно, но ещё заставило Йенса задуматься. Для всех его целей подошло бы то, о чём говорил Олаф. Так зачем же он так отчаянно цеплялся за собственные выдумки, ему ведь были важны именно истории, ему нужно было заполнить чём-то пустоту в душе и голове. Зачем же....
- Вы оплачивать будете? - противным скрипучим голосом протянула хозяйка, помахав толстыми пальцами-сардельками у сказочника перед носом.
Йенс очень не любил, когда его отвлекали от размышлений, выдергивали в реальность. Да ещё и эта тётка нависала над ним огромной глыбой.
- Вот, это за меня, - протянул Йенс две монетки.
- А что насчёт нас? - хором протянули его спутники поневоле. - Хочешь, чтобы мы шли с тобой, так заплати за нас!
Хозяйка закивала, и погладила по голове одну из пастушек.
Йенс потер переносицу, глянул на золотого гуся... И подмигнул ему. В тот же миг рука хозяйки намертво пристала к волосам пастушки.
Если бы сказочник не был таким уставшим, побагровевшее лицо этой тётки точно развеселило бы его.