Двенадцатое мая 1985 года, вторник, половина второго дня. Я стою на пороге старой охотничьей избы в сорока километрах от ближайшего посёлка и не верю своим глазам. На полу у потухшей печки свернулась девушка в свадебном платье.
Белое кружево, грязное, порванное, подол в грязи и крови, фата спуталась в волосах, босые ноги в ссадинах. Она спит или без сознания — непонятно. Я замираю.
За восемнадцать лет работы егерем я видел многое: браконьеров, раненых зверей, заблудившихся туристов — но невесту в свадебном платье посреди глухой тайги никогда. Подхожу тихо, приседаю рядом, дотрагиваюсь до её плеча. Она вздрагивает, открывает глаза, смотрит на меня испуганно, потом начинает плакать.
— Не надо! Не возвращайте меня! Пожалуйста! — всхлипывает она.
— Кто вы? Что случилось? — спрашиваю я спокойно.
Она садится, обхватывает колени руками, качается. Голос сорванный:
— Я сбежала. С алтаря. Прямо из ЗАГСа. Я не могла… Не могла выйти за него.
И снова плачет, уткнувшись лицом в колени. Грязное белое платье, слёзы, кровь на ногах. Я понимаю: передо мной человек, которого довели до крайности. И что бы ни случилось дальше, моя жизнь только что изменилась.
Но чтобы понять, как я оказался здесь, в этой избе, с плачущей невестой, нужно начать сначала — с того, кто я такой и почему живу один в глухой тайге, вдали от людей и их проблем.
Меня зовут Артём Иванович Волков. Мне 46 лет. Работаю егерем в Красноярском крае уже восемнадцать лет. Живу один на кордоне в шестидесяти пяти километрах от районного центра Енисейск. Это моя работа, мой дом и мой осознанный выбор.
До того как стать егерем, я двенадцать лет прослужил в Советской армии. Срочную службу прошёл в 1957–1959 годах, потом остался по контракту. Служил в инженерных войсках, строил мосты, дороги, военные объекты. Дослужился до старшины. Служба была хорошей и стабильной.
Но в 1967 году всё изменилось. Женился на Елене, девушке из соседней деревни. Красивая, весёлая, добрая. Прожили вместе три года. Детей не было.
В 1970 году она умерла от скоротечной пневмонии — за неделю. Я был в командировке, строил мост в Хабаровском крае. Вернулся — её уже похоронили. Не успел попрощаться. Не успел сказать, что люблю.
После этого я не смог продолжать службу. Всё напоминало о ней: казарма, где мы познакомились на танцах; столовая, где она ждала меня после смены; парк, где мы гуляли. Я подал рапорт и уволился по собственному желанию в 1971 году.
Год сидел дома в Канске. Пил, опустился. Потом знакомый из леспромхоза предложил работу егеря на дальнем кордоне. Я согласился, не думая. Решил, что если не могу жить среди людей, буду жить в тайге. Оказалось, это именно то, что мне нужно: тишина, одиночество, никаких воспоминаний. Здесь всё новое, чистое.
Мой кордон стоит на берегу реки Каз, в окружении соснового бора и кедрача. Деревянный дом, рубленый, крепкий, построен ещё в пятидесятые годы — пять на шесть метров. Внутри кирпичная печка, широкие нары, стол, две лавки, полки для припасов, керосиновая лампа, радиоприёмник «Спидола». Электричества нет.
Снаружи — сарай для инструмента, дровник, баня (топится по субботам), летний душ и гараж для УАЗа-469 — служебной машины 1978 года выпуска, надёжной. На ней раз в две недели езжу в Енисейск за продуктами и сдаю отчёты в лесничество.
Вода — из реки, чистая и холодная. Связь — через рацию Р-143, военную, трофейную ещё со времён войны, но работает отлично. Каждый день в девять утра и семь вечера выхожу на связь с центральной станцией: докладываю обстановку, получаю указания.
Работа простая, но требует дисциплины. Ежедневные обходы территории — двадцать–двадцать пять километров. Проверяю кормушки, солонцы, убираю капканы браконьеров, веду учёт зверя. Записываю в журнал: сколько лосей, кабанов, медведей, следов видел. Раз в месяц сдаю отчёт — зимой на лыжах, летом пешком. Весной и осенью самое тяжёлое: распутица, грязь по колено.
За восемнадцать лет повидал всякое. Задерживал браконьеров, трижды дрался, один раз стрелял в воздух для острастки. Вытаскивал потерявшихся туристов, находил раненых животных. Характер у меня замкнутый, я немногословен, привык к одиночеству. Друзей нет — есть знакомые: егеря из соседних участков, лесники, старший инспектор Семён Львович. Раз в месяц захожу к нему, сдаю отчёт, пьём чай, обсуждаем новости. Больше контактов не нужно.
Думал, так и проживу до пенсии — спокойно, тихо, наедине с тайгой и своими воспоминаниями о Елене. Думал, что больше никого не впущу в свою жизнь, никого не полюблю, не смогу.
Но двенадцатое мая 1985 года всё изменило.
Эта история началась с обычного обхода дальнего участка и закончилась тем, что я понял: иногда судьба даёт второй шанс, и отказаться от него — значит предать не только будущее, но и прошлое.
Двенадцатое мая, вторник. Встал в пять тридцать, как всегда. За окном светло — май, солнце встаёт рано. Умылся холодной водой из ведра, разжёг печку, разогрел вчерашнюю гречневую кашу, выпил чай без сахара. Позавтракал быстро.
План на день: обойти северный участок, проверить три старых зимовья, осмотреть кормушки, вернуться к вечеру. Маршрут знакомый — тридцать пять километров по кругу.
Собрал рюкзак методично: термос с чаем, два бутерброда с салом, запасная рубаха, аптечка, моток верёвки, топорик, нож, спички в герметичной коробке. Рация Р-143 — в отдельном кармане, компас (хотя маршрут знаю наизусть), ружьё ИЖ-54, двустволка, двенадцатого калибра — на всякий случай. Медведи весной активные, голодные после спячки.
В шесть пятнадцать вышел. Погода отличная: тепло, около восемнадцати градусов, солнечно, ветра нет. Май в тайге — лучшее время: всё зеленеет, птицы поют, звери активны.
Первые десять километров прошёл быстро по старой лесовозной дороге. Дорога заброшена лет двадцать, но колея видна. Смотрел на следы: лось прошёл утром, самец; кабаны рылись ночью — стадо штук восемь; медвежий след — старый, недельной давности.
К девяти часам дошёл до первого зимовья — небольшой избы четыре на четыре метра, используемой охотниками зимой. Проверил: дверь заперта, окна целые, крыша не протекает. Всё в порядке. Записал в журнал и пошёл дальше.
Второе зимовье — в восьми километрах через густой кедрач и болотистую низину. Идти тяжелее, тропа заросла. К одиннадцати тридцати вышел ко второму зимовью. Дверь приоткрыта — странно. Обычно охотники запирают на крючок.
Подошёл осторожно, прислушался. Тишина. Толкнул дверь. Внутри пусто, но кто-то был недавно: зола в печке тёплая, на столе крошки хлеба. Возможно, туристы заночевали и ушли утром. Ничего не украли — значит, всё нормально. Закрыл дверь и пошёл к третьему зимовью.
Самая дальняя изба — в двенадцати километрах отсюда. Туда почти никто не ходит — слишком глухо. Но проверять надо.
Шёл через смешанный лес вдоль ручья. Солнце поднялось высоко, стало жарко. Снял телогрейку, убрал в рюкзак. К половине второго подошёл к третьему зимовью.
Изба старая, ещё довоенная. Покосилась, крыша дырявая, но стоит. Дверь полуоткрыта. Я уже собирался войти, когда заметил на пороге следы — босые ноги, женские, свежие, сегодняшние.
Я замер. Женщина? Здесь? Босая? В сорока километрах от посёлка, в глухой тайге? Это не туристка — туристы не ходят босиком. Может, заблудилась? Или что похуже?
Осторожно толкнул дверь. Она скрипнула. Зашёл. Внутри — полутьма, окна грязные, свет плохо проходит. Осмотрелся: печка, стол, нары. И на полу у печки, свернувшись калачиком, — она.
Девушка в свадебном платье.
Я остолбенел. Думал, глюки от жары. Но нет — реальность. Белое платье, грязное, порванное, в крови. Фата запуталась в тёмных волосах. Лицо бледное, губы потрескавшиеся. Босые ноги в ссадинах и царапинах.
Подошёл, присел рядом, дотронулся до плеча. Она вздрогнула, открыла глаза — большие, карие, испуганные. Посмотрела на меня, не сразу поняла, кто я, потом зарыдала:
— Не надо! Не возвращайте меня! Пожалуйста!
— Я не собираюсь вас возвращать, — сказал я тихо. — Меня зовут Артём Иванович. Я егерь. Что случилось? Как вы здесь оказались?
Она села, обхватила колени, раскачивалась. Голос сорванный, с надрывом:
— Я сбежала. Вчера. С алтаря. Из ЗАГСа. Прямо во время церемонии. Я не могла… Не могла за него выйти.
Замолчала, уткнулась лицом в колени. Я ждал. Потом она подняла голову, посмотрела на меня:
— Меня зовут Анна Сергеевна Морозова. Мне двадцать шесть лет. Я из Енисейска. Вчера должна была выходить замуж за Дмитрия Соколова. Он — сын секретаря райкома партии. Родители настояли на этом браке: «Хорошая партия, обеспеченность, связи».
Я не хотела, но они давили. Дмитрий… Он пьёт. Бьёт. Однажды ударил меня на свидании, когда я отказалась… Ну, вы понимаете. Я терпела, боялась позорить семью. Но вчера, когда стояла в ЗАГСе, когда он взял мою руку, я почувствовала отвращение и страх. Поняла: если скажу «да», моя жизнь кончится.
Она говорила быстро, сбивчиво:
— Я развернулась и побежала — прямо в платье и туфлях. Выбежала из ЗАГСа. Все кричали. Дмитрий гнался за мной. На улице стояла его служебная «Волга» — ключи в замке. Я села за руль, завела, поехала. Никогда не водила, но было всё равно. Ехала, куда глаза глядят — по трассе, потом свернула на грунтовку. Хотела уехать как можно дальше.
Километров тридцать проехала, потом машина забуксовала в грязи и заглохла. Я вышла, пошла пешком. Туфли сломались — выбросила их. Шла босой по лесу всю ночь. К утру вышла к этой избе, забралась внутрь, упала. Хотела умереть… Но вы… вы меня нашли.
Она замолчала, смотрела на меня, ждала ответа. Я молчал, переваривая информацию: сбежавшая невеста, сын секретаря райкома, украденная машина. Её будут искать — милиция, партийные, родители. Если я верну её, выдам, отвезу в Енисейск — заставят выйти за этого Дмитрия любой ценой, лишь бы не позорить семью.
А если укрою — нарушу закон. Укрывательство. Меня могут посадить.
Но когда я смотрел на неё — на испуганные глаза, разорванное платье, окровавленные ноги — понимал: отдать её значит отправить на муки. А я не могу. Не могу предать человека, который просит о помощи.
Я встал и сказал твёрдо:
— Анна Сергеевна, вы в безопасности. Я не выдам вас. Сейчас мы пойдём на мой кордон, вы помоетесь, переоденетесь, поедите, отдохнёте. Потом решим, что делать дальше. Согласны?
Она посмотрела на меня недоверчиво:
— Вы правда не вернёте меня?
Я кивнул:
— Правда. Даю слово.
Она выдохнула, заплакала — уже от облегчения:
— Спасибо… спасибо вам.
Протянул ей руку:
— Вставайте. Идти далеко — двенадцать километров. Вы босая, будет тяжело, но донесём.
Она встала, пошатнулась. Я поддержал её. Она лёгкая, худая, измотанная. Снял рюкзак, достал запасную рубаху:
— Разорвите на полосы, обмотайте ноги. Хоть немного защитит.
Она кивнула, села на нары, начала рвать рубаху. Я отвернулся, вышел на улицу, дал ей время.
Через пять минут она вышла: ноги обмотаны тряпками, платье подоткнуто, чтобы не мешало, фата снята и брошена в избе.
— Пойдёмте, — кивнул я.
Шли тяжело. Она хромала, ноги болели. Каждые полчаса останавливались, отдыхали. Я давал ей воды из термоса, бутерброд. Она ела жадно — не ела сутки. Молчала, только иногда всхлипывала. Я тоже молчал, вёл её по знакомой тропе.
К шести вечера дошли до кордона. Она еле держалась на ногах, но дошла. Я открыл дверь, пропустил её внутрь. Она вошла, огляделась, опустилась на лавку:
— Спасибо, что помогли. Я не знаю, как отблагодарить вас.
— Не нужно благодарности, — покачал я головой. — Отдыхайте. Я сейчас баню натоплю, помоетесь. Дам чистую одежду — мою, большая будет, но сухая. Потом поедите, ляжете спать. Завтра поговорим.
Она кивнула. Я вышел, пошёл в баню, натопил печку, нагрел воду. Вернулся в дом:
— Баня готова, идите.
Дал ей чистое полотенце и кусок мыла. Она взяла, пошла. Я остался в доме, начал готовить ужин: разогрел суп из консервов, нарезал хлеб, поставил чайник.
Через час она вернулась — чистая, волосы мокрые, завёрнутая в моё старое одеяло. Я отвернулся, протянул стопку одежды:
— Вот, переоденьтесь.
Она ушла за перегородку, вышла в моей рубахе и ватных штанах — огромных на ней. Рукава закатаны, штаны подвёрнуты. Выглядела нелепо, но уже не как беглянка, а как обычная девушка.
Села за стол. Я налил ей суп. Она ела молча, быстро, потом выпила три кружки чая подряд.
Я смотрел на неё: лицо красивое, правильные черты, большие глаза, тёмные волосы до плеч. Худая, бледная, но видно — обычно здоровая, сильная. Не избалованная городская барышня, а работящая.
— Кем работаете? — спросил я.
— Библиотекарь, в районной библиотеке, — ответила она тихо.
Я кивнул. Всё сходится: тихая, интеллигентная девушка, которую родители решили выдать за блатного пьяницу ради связей. Обычная история для маленьких городов.
Она доела, отложила ложку, посмотрела на меня:
— Артём Иванович, а что теперь будет? Меня же ищут — Дмитрий, родители, милиция. Вас накажут, если узнают, что вы меня прячете.
— Пока вас не ищут здесь, — ответил я спокойно. — Эта изба в сорока километрах от дороги. Про неё мало кто знает. До неё вы добрались случайно. Ваша машина застряла на грунтовке, но в другой стороне. Будут искать там. Здесь, на кордоне, в двенадцати километрах от избы, вас искать не будут. Пока.
— Пока? — нахмурилась она.
— Рано или поздно придут. Обойдут все кордоны, все избы. Это вопрос времени. Но на это уйдёт неделя, может, две. За это время вы отдохнёте, окрепнете. Решите, что делать дальше.
Она задумалась:
— А что я могу сделать? Убежать? Куда? У меня нет денег, документов, ничего. Платье бросила в избе, паспорт был в сумочке у мамы.
— Есть вариант, — сказал я. — У меня есть знакомая в Красноярске. Она работает в адвокатской конторе. Могу связаться, попросить помочь. Она может оформить вам временные документы, устроить в другой город — Новосибирск, Иркутск, куда угодно. Новая жизнь, новое имя, если надо.
Анна посмотрела на меня с надеждой:
— Правда? Вы так сделаете?
— Сделаю. Но это займёт время — недели две минимум. Вы готовы ждать?
Она кивнула решительно:
— Готова. Две недели, месяц — сколько нужно. Главное, не возвращаться к Дмитрию.
— Тогда решено, — встал я. — Живёте здесь. Спать будете на нарах, я на полу постелю. Еды хватит, припасов много. Главное — не выходите на улицу без меня. Если услышите машину, прячьтесь в подпол. Под полом есть схрон для припасов. Туда заберётесь, закроете люк. Поняли?
— Поняла, — кивнула она.
Я постелил ей на нарах, себе — на полу. Погасил лампу, лёг. Слышу, она ворочается, не спит. Потом тихий голос:
— Артём Иванович…
— Да?
Она помолчала:
— Почему вы мне помогаете? Вы же меня не знаете. Я могу быть преступницей, сумасшедшей, кем угодно. Почему рискуете?
Я ответил честно:
— Потому что когда-то я не смог помочь тому, кто нуждался в помощи, и жалел об этом всю жизнь. Не хочу повторять ошибку.
Она замолчала. Потом прошептала:
— Спасибо.
Я не ответил, закрыл глаза, заснул.
Следующие дни прошли спокойно. Анна жила на кордоне, помогала по хозяйству: готовила, убиралась, стирала. Я ходил на обходы, возвращался вечером. Мы ужинали вместе, разговаривали.
Она рассказывала о своей жизни, о родителях, работе в библиотеке, о том, как познакомилась с Дмитрием. Он пришёл в библиотеку за книгами для райкома, увидел её, начал ухаживать. Сначала был вежливым, дарил цветы, водил в кино. Родители были в восторге: сын секретаря, перспективный, обеспеченный. Уговорили её согласиться на свидание. А в день свадьбы не выдержала — сбежала.
Я слушал, молчал, понимал её. Она не виновата — виновата система, которая ставила связи выше человеческого достоинства.
Я тоже рассказывал о себе: о службе в армии, о Елене, о том, как она умерла, почему ушёл в тайгу. Анна слушала внимательно, иногда плакала:
— Вам было тяжело. Потерять любимого человека — это страшно.
— Было, — кивал я. — Но время лечит. Не до конца, но лечит.
Она смотрела на меня:
— А вы смогли бы снова полюбить?
Я задумался:
— Не знаю. Думал, что нет… но сейчас не уверен.
Она покраснела, отвела взгляд. Мы замолчали.
На пятый день вечером я вышел на связь по рации. Семён Львович, старший инспектор, сказал:
— Артём, ты слышал новость? Невеста сбежала из ЗАГСа в Енисейске. Дочь главного бухгалтера. Должна была выходить за сына секретаря райкома. Убежала прямо во время церемонии, угнала машину. Вся милиция ищет — уже неделю. Облава на дорогах, проверяют все автобусы, поезда. Говорят, она в Красноярск уехала или в Иркутск. Родители в истерике. Секретарь райкома требует найти, грозится снять с должностей всех, кто не найдёт.
Я слушал, молчал, потом спросил:
— А тебя это касается?
— Нас — нет, — фыркнул Семён. — Лесники вне поисков. Но, говорят, скоро начнут обходить кордоны и избы — на всякий случай. Вдруг она в тайгу сбежала, заблудилась. Ты там никого не видел?
— Никого, — ответил я твёрдо. — Всё спокойно.
— Ладно. Если что, сообщи. Конец связи.
Выключил рацию, вернулся в дом. Анна сидела у печки, смотрела на меня испуганно:
— Они ищут меня?
— Ищут. Скоро придут сюда. Нужно быть готовыми.
Она побледнела:
— Что делать?
— Слушайте внимательно, — сел я напротив. — Когда приедут, вы спрячетесь в подполе. Там большой схрон с запасами продуктов. Вы заберётесь туда, закроете люк изнутри. Я скажу, что никого не видел. Они проверят дом, не найдут, уедут. Главное — не шуметь и не выходить, пока я не скажу.
— Хорошо, — кивнула она. — Я буду сидеть тихо.
Я взял её за руку:
— Анна, вы сильная. Вы справитесь. Я обещаю, что защищу вас.
Она посмотрела на меня, глаза блестят:
— Спасибо, Артём Иванович. Вы… вы хороший человек. Лучший, кого я встречала.
Я не знал, что ответить, отпустил её руку, встал:
— Отдыхайте. Завтра покажу, где подпол и как туда спускаться.
Мы легли спать. Но я долго не мог уснуть. Думал: смогу ли солгать? Смогу ли защитить её? И что я чувствую к ней — просто жалость или что-то большее? Не знал. Но знал одно: я не дам её в обиду. Любой ценой.
На седьмой день днём я услышал звук мотора — машина. Далеко, но едет сюда. Выбежал из дома, крикнул Анне:
— Прячься! Сейчас!
Она вскочила, побежала к люку в полу. Я откинул половицы, она спустилась в подпол. Я закрыл люк, задвинул половицы, накрыл ковриком и вышел на крыльцо.
Через минуту к дому подъехал милицейский УАЗ. Вышли двое: старший лейтенант и сержант. И третий — Дмитрий Соколов. Я узнал его по описанию Анны: лет двадцать девять, полный, красное лицо пьяницы, глаза наглые, одет в костюм с галстуком — сын номенклатуры.
Лейтенант подошёл:
— Здравствуйте. Старший лейтенант Соболев, милиция Енисейска. Вы егерь Волков?
— Я.
— Мы ищем пропавшую девушку, Анну Морозову. Сбежала из ЗАГСа неделю назад. Вы её не видели?
Я покачал головой:
— Нет. Здесь никого не было.
Дмитрий шагнул вперёд, голос грубый:
— Врёшь наверняка! Она где-то здесь, в тайге. Обыщите дом!
Лейтенант поднял руку:
— Товарищ Соколов, успокойтесь. Мы проверим.
Обернулся ко мне:
— Разрешите осмотреть дом?
— Разрешаю.
Они зашли внутрь. Я стоял на крыльце, смотрел. Сердце билось сильно, но лицо — спокойное.
Они осматривали дом, заглядывали под нары, в углы. Дмитрий ругался:
— Здесь пусто! Ни черта нет!
Лейтенант осмотрел всё, вышел:
— Действительно пусто. Никого нет.
— Может, в лесу прячется! — не сдавался Дмитрий. — Надо обыскать окрестности!
Лейтенант вздохнул:
— Товарищ Соколов, лес огромный. Мы не можем обыскать всю тайгу. Если она здесь, её уже медведи съели или замёрзла.
— Да как вы смеете?! — побагровел Дмитрий. — Она жива, я знаю! Найдите её!
Лейтенант повернулся к нему холодно:
— Товарищ Соколов, мы делаем всё возможное. Но чудес не бывает. Девушка пропала неделю назад. Скорее всего, она уехала в другой город. Мы проверяем вокзалы, автостанции. А тайга — это тупик.
Дмитрий хотел возразить, но лейтенант оборвал:
— Едем дальше. Проверим другие кордоны.
Они сели в УАЗ и уехали. Я стоял, смотрел вслед, пока машина не скрылась. Потом вернулся в дом, открыл подпол:
— Анна, выходите. Они уехали.
Она вылезла, бледная, дрожащая:
— Они поверили?
— Поверили. Больше не вернутся.
Она выдохнула, опустилась на лавку:
— Я слышала голос Дмитрия. Он орал, требовал меня найти. Я так боялась…
Я сел рядом:
— Теперь всё позади. Вы в безопасности.
— Благодаря вам, — посмотрела она на меня. — Вы рисковали. Врали милиции. За это могут посадить.
— Не первый раз иду на риск, — пожал я плечами.
Она вдруг обняла меня, уткнулась лицом в плечо:
— Спасибо… за всё.
Я обнял её в ответ, осторожно, чувствуя, как она дрожит.
— Не бойтесь, — прошептал я. — Я рядом.
Мы сидели так долго. Потом она отстранилась, посмотрела на меня:
— Артём Иванович, а что теперь? Меня искать перестанут?
— Перестанут. Скоро решат, что вы уехали или погибли. Дело закроют. Через месяц всё успокоится.
— А потом? — задумалась она. — Я всё равно не могу вернуться в Енисейск. Там Дмитрий, родители. Они заставят выйти замуж.
— Не вернётесь, — сказал я. — Я свяжусь с адвокатом в Красноярске. Она поможет оформить документы, устроиться в другом городе.
Анна покачала головой:
— Не хочу в город. Устала от городов, от людей, от лжи. Хочу… хочу остаться здесь. С вами.
Я замер:
— Что?
— Хочу остаться здесь. На кордоне. С вами. Если вы не против.
Я смотрел на неё, не веря:
— Анна, вы понимаете, что говорите? Здесь тяжело: нет удобств, магазинов, кино. Одна тайга, холод, одиночество. Вы городская девушка, привыкли к комфорту.
— Я не привыкла к комфорту, — покачала она головой. — Я привыкла к работе. В библиотеке трудилась с утра до вечера за копейки, жила в коммуналке с родителями. Никакого комфорта. А здесь… Здесь я чувствую себя свободной. Впервые в жизни. И вы… Вы единственный человек, который отнёсся ко мне как к человеку, а не как к вещи, которую можно продать выгодному жениху.
Она взяла мою руку:
— Я хочу быть рядом с вами. Помогать вам. Заботиться о вас. Если вы не против.
Я молчал. Сердце билось сильно. Думал о Елене, о том, что обещал себе больше никогда не любить. Но Анна — другая. Сильная, честная, настоящая. И я чувствовал к ней то, чего не чувствовал пятнадцать лет: тепло, надежду, желание защищать, быть рядом.
— Анна, — сказал я медленно, — я старше вас на двадцать лет. Я вдовец. Замкнутый, угрюмый. Не умею говорить красиво, дарить цветы, ухаживать. Могу дать вам только простую жизнь в тайге: тяжёлую работу, одиночество. Вы уверены, что хотите этого?
Она кивнула решительно:
— Уверена. Мне не нужны цветы и красивые слова. Мне нужен честный и надёжный человек. А вы именно такой.
Я смотрел на неё, видел искренность в глазах, понял: она говорит правду. И я… я тоже хочу, чтобы она осталась.
— Тогда оставайтесь, — сказал я тихо. — Если хотите. Оставайтесь. Навсегда.
Она улыбнулась — впервые за все эти дни. Широко, светло:
— Спасибо. Спасибо, Артём.
Я улыбнулся в ответ — впервые за пятнадцать лет.
Прошло полгода. Ноябрь 1985 года, суббота. Я стою у окна, смотрю, как Анна развешивает выстиранное бельё на верёвке. На ней тёплый свитер, шерстяные штаны, валенки. Щёки румяные от холода, волосы собраны в косу. Напевает тихонько какую-то песню.
Я улыбаюсь. За полгода она изменилась: окрепла, загорела, научилась колоть дрова, топить печь, готовить на костре. Стала частью этого места. Частью моей жизни.
Мы живём вместе как семья — нерасписанной официально. У неё нет документов: паспорт остался у родителей, новые ещё не оформлены. Но для нас это неважно. Мы вместе — и этого достаточно.
Она помогает мне в работе: ведёт журналы учёта, готовит отчёты, фотографирует природу. А ещё читает. Я привёз ей из Енисейска стопку книг. По вечерам она читает вслух — классику, поэзию. Я слушаю, работаю, чиню инструменты.
Нам хорошо вместе.
Вчера мы сожгли её свадебное платье. Она хранила его в сундуке, не решалась выбрасывать. Но вчера сказала: «Хватит. Пора закрыть прошлое». Мы вышли во двор, я развёл костёр, она бросила платье в огонь. Белое кружево вспыхнуло, почернело, превратилось в пепел. Она смотрела, как оно горит, слеза на глазах. Потом обернулась ко мне, улыбнулась:
— Всё. Теперь я свободна.
Я обнял её крепко, прошептал:
— Свободна. И счастлива, надеюсь.
Она кивнула:
— Счастлива. Очень.
Сегодня утром я сказал ей:
— Анна, я хочу жениться на вас. По-настоящему. Не сейчас — документов нет. Но когда всё успокоится, когда адвокат оформит вам новые бумаги, я хочу, чтобы вы стали моей женой. Официально.
Она посмотрела на меня, глаза широко распахнуты:
— Правда?
— Правда, — кивнул я. — Если вы согласны.
Она засмеялась, обняла меня:
— Согласна! Тысячу раз согласна!
Я поднял её на руки, закружил. Мы смеялись вдвоём, как дети.
Анна заходит в дом, вытирает руки о фартук:
— Артём, иди обедать, я сварила борщ.
— Иду, — киваю я.
Садимся за стол, едим, разговариваем о планах. Она хочет завести огород весной, посадить овощи. Я обещаю помочь, вскопать землю. Она мечтает о детях.
— Будут дети, — киваю я. — Обязательно будут.
Она улыбается счастливо.
За окном начинается снегопад — первый снег зимы. Тайга белеет, затихает, готовится ко сну. А мы здесь, вдвоём, в тепле, в доме, который стал нашим общим домом.
Раньше я думал, что счастье — это покой, одиночество, отсутствие боли. Но я ошибался. Счастье — это когда рядом есть тот, ради кого стоит просыпаться, работать, жить, тот, кого любишь и кто любит тебя.
Я нашёл её случайно в заброшенной избе, в изорванном свадебном платье, плачущую и потерянную. Спас её от чужой свадьбы, от чужой жизни. А она спасла меня от одиночества, от прошлого, которое не отпускало пятнадцать лет. Мы спасли друг друга — и теперь у нас есть настоящее и общее будущее.
Здесь, на этом кордоне, в этой тайге, вдали от городов и людей, которые чуть не сломали нас обоих.
Анна берёт мою руку через стол, сжимает:
— Артём, я люблю тебя.
Я смотрю на неё — на тёплые глаза, на улыбку — и отвечаю:
— И я тебя люблю, Анна.
Впервые за пятнадцать лет говорю эти слова. И они — правда. Чистая, простая правда.
За окном снег. Внутри — тепло. И я знаю точно: мне больше не нужно бежать от прошлого, потому что у меня есть настоящее. С ней.