— Екатерина Сергеевна, “тяжёлая” едет! — в кабинет влетела медсестра Лида, даже не постучав. — Женщина, двадцать пять. Грудная клетка. Давление падает. Артём сказал: до нас могут не довезти.
Екатерина Сергеевна не ответила сразу — только поднялась, аккуратно подтянула рукав халата и на секунду замерла, прислушиваясь к себе. Левая нога ныла с утра, как обычно перед переменой погоды. Старый привет из той жизни, где она бегала не по коридорам, а по разбитым дворам, и на земле валялось слишком много того, что уже не вернуть.
— Готовим операционную, — ровно сказала она. — Кровь — на всякий случай. И тёплое одеяло. Быстро.
Она накинула поверх халата короткую куртку — выходить навстречу “скорой” было привычкой: так проще понять по лицам, по рукам, по тем самым секундам, которые потом решают всё.
На улице тянуло сыростью, деревья держали последние листья из упрямства, не из силы. Небо висело низко, как крышка.
“Пойдёт мелкий дождь. Или снег. Вот и ноет”, — мелькнуло у неё.
Скорая резко тормознула у приёмного. Из кабины выскочил Артём — молодой врач, худой, весь на адреналине. Он даже не пытался улыбнуться: только качнул головой.
Екатерина Сергеевна подошла к носилкам — и увидела женщину. Лицо серое, губы холодные, на шее следы ремня, как будто жизнь пыталась удержать её, но руки скользнули.
“Не ангел”, — мелькнуло профессионально, сухо: запах алкоголя, грязная куртка, глаза полузакрыты. И тут же — другое, человеческое: “Кому-то она всё равно была нужна”.
— В операционную, — коротко бросила она. — Артём, доклад по дороге.
И тут Артём резко обернулся к машине и вытащил оттуда ребёнка.
Совсем маленького. Два годика — не больше. В лёгкой, грязной одежде, как будто его одели наспех и забыли, что на дворе осень. Он не плакал. Он смотрел так, будто уже давно понял: кричи — не кричи, всё равно взрослые заняты своим ужасом.
— С ней был, — сказал Артём. И голос у него сорвался, как у человека, который старается держать себя в руках, но руки уже дрожат.
Екатерина Сергеевна наклонилась ближе — и ребёнок вдруг ожил. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти радостное, как вспышка на тёмной воде.
— Мама! — закричал он и рванул к ней, насколько позволяли маленькие ноги.
И обнял.
Не “прижался”, не “схватился”. Обнял так, как обнимают единственное спасение. Вцепился в неё, будто нашёл и больше не отпустит.
Екатерина Сергеевна растерялась — впервые за много лет. Она столько раз держала чужих детей на руках, когда их приносили после аварий, когда матери кричали в коридорах, когда отцы бились лбом о стены. Но так, так — чтобы “мама” и чтобы сразу по сердцу — с ней не случалось.
Она подняла мальчика, прижала к себе. Он ткнулся тёплыми губами ей в щёку, обвил шею руками и вдруг тяжело вздохнул — как взрослый, который держался, держался и наконец позволил себе расслабиться.
— Тёплое одеяло! — скомандовала она, даже не повернув головы. — И в мой кабинет. Быстро.
Пока носилки катили в операционную, Екатерина Сергеевна занесла мальчика к себе. Налила в кружку тёплый сладкий чай — не знала, что можно, что нельзя, просто делала то, что умеет: согреть.
Он пил жадно и неловко, обливался, но не выпускал её рукав — держал, как якорь.
Екатерина Сергеевна открыла холодильник: ночные дежурства, вечные контейнеры, “на всякий случай”. Достала мягкую булку, обмакнула в сметану, протянула.
Мальчик схватил, стал есть быстро, как будто боится, что сейчас придёт кто-то и скажет: “Отдай. Не твоё”.
Когда он наелся и согрелся, Екатерина Сергеевна посадила его на диван. Тот покачался секунду — и уложил голову ей на колени. Уткнулся лбом в её живот, будто так и надо, будто это их обычный вечер.
И уснул.
Она сидела, боясь пошевелиться. И вдруг почувствовала в горле ту самую тяжесть — не слёзы, нет. Память.
Тот взрыв. Та рана. Та реальность, после которой ей однажды сказали: “Детей у вас не будет”. Сказали спокойно, почти буднично, будто сообщали, что в соседнем кабинете закончились перчатки.
Дверь приоткрылась.
— Екатерина Сергеевна… — в кабинет заглянула Лида. — Тут полиция и… из опеки. За мальчиком.
— Пусть заходят, — сказала она и поняла, что голос у неё стал чужим.
Вошёл лейтенант — молодой, аккуратный, с папкой. За ним — женщина в строгом пальто, из тех, кто привык разговаривать “по инструкции”.
— Лейтенант Костров, — представился мужчина.
— Инспектор по делам несовершеннолетних, Ольга Михайловна Лапина, — добавила женщина. И сразу: — Мы за ребёнком.
Екатерина Сергеевна посмотрела на диван. Мальчик спал так тихо, будто не хотел мешать. Руки у него были сложены на груди, как у маленького солдатика.
— Вы знаете, как его зовут? — вдруг спросила она.
Лейтенант заглянул в папку.
— Тимофей Сергеевич Панов. Мать — Панова Дарья Андреевна. Не работала, регистрации нет. Последний месяц — по съёмным, у знакомых. Два дня назад их выгнали. Отец не установлен. Родственников нет.
— И что с ним будет? — спросила Екатерина Сергеевна, хотя уже знала ответ.
Ольга Михайловна чуть смягчила голос:
— Карантин, затем — дом ребёнка. Ребёнок… нервный. Плакал. С матерью, судя по всему, было тяжело. А у вас спокойно спит. Будто… — она замялась и улыбнулась краем губ, — будто нашёл ту, кого искал.
Екатерина Сергеевна сглотнула.
Лейтенант нерешительно добавил:
— У вас причёска похожа… и цвет волос. Он мог принять вас за мать… инстинктивно.
“Инстинктивно” — слово было правильное, безопасное, медицинское. Только сердце на него не реагирует. Сердце реагирует на “мама”.
— Помогите перенести, — попросила Ольга Михайловна. — Он крепко спит.
Екатерина Сергеевна подняла мальчика. Он не проснулся — только повернулся и уткнулся носом ей в шею. Она вынесла его к машине опеки, аккуратно уложила на заднее сиденье.
И пока закрывала дверь, почувствовала, что закрывает не дверь. Закрывает шанс.
Дом встретил её тишиной и светом. Квартира была большая, ухоженная — мама любила порядок и верила, что порядок держит жизнь на месте. Когда жизнь полетела в разные стороны после той командировки “туда”, мама удерживала, как могла: ремонтом, занавесками, новыми шкафами, правильными ужинами.
— Привет, — сказала Екатерина Сергеевна бодро. Слишком бодро.
Мама подняла глаза.
— Катя. Что случилось?
Екатерина Сергеевна не ответила. Просто прошла в свою комнату и легла на кровать, уткнувшись в подушку. И впервые за много лет заплакала — не красиво, не “тихо”, а как человек, которому наконец-то можно.
Мама села рядом, погладила по волосам.
— Дочка…
— Он… — выдохнула Екатерина Сергеевна. — Он обнял меня и закричал: “Мама”. Понимаешь? Я… я не знала, что мне так больно.
Мама молчала секунду. Потом сказала тихо, очень просто:
— Тогда давай его возьмём.
Екатерина Сергеевна резко подняла голову.
— Что?
— Давай возьмём. Будет у тебя сын. А у меня — внук. Мы справимся. И не надо мне говорить про “поздно”. Поздно — это когда уже не можешь любить.
Екатерина Сергеевна вскочила к компьютеру. Начала читать — законы, сроки, справки, проверки. Много. Долго. Сухо.
— Там… это не быстро, — прошептала она, будто оправдывалась. — Месяцы. Суд. Опека. Дом ребёнка…
— Значит, будем делать, — сказала мама. — Не рыдать. Делать.
На следующий день они пошли в дом ребёнка.
Заведующая смотрела на Екатерину Сергеевну внимательно — так смотрят на взрослых, которые приходят “с порывом”, а через неделю исчезают.
— Вы кем ему приходитесь?
— Никем, — честно сказала Екатерина Сергеевна.
— И откуда вы его знаете?
— Я врач. Его привезли к нам вместе с матерью.
Заведующая вздохнула.
— Документы соберёте — подавайте. Но вы не замужем?
— Нет.
— Это осложняет. И здоровье ваше… — она кивнула на лёгкую хромоту. — Будут вопросы.
— Пусть будут, — сказала Екатерина Сергеевна. — Я отвечу.
Её провели в карантинный зал. Там было много детей. Чистые костюмчики, игрушки, нянечки. И какая-то общая, неуловимая пустота, будто воздух внутри помещения привык не надеяться.
Тимофей сидел у окна и смотрел наружу, как будто ждал, что кто-то сейчас появится с другой стороны стекла.
Он повернулся. Долго смотрел. Узнал.
— Мама!
И побежал к ней, переваливаясь, широко раскинув руки. Неловко, смешно — и так отчаянно, что у неё внутри всё дрогнуло.
— Сыночек… — вырвалось у Екатерины Сергеевны само.
Она подняла его, прижала к себе и вдруг поняла: если сейчас она уйдёт и “подождёт по срокам”, она просто не выдержит.
Документы они собирали как боевую задачу. Справка за справкой. Очередь за очередью. Подпись за подписью.
Екатерина Сергеевна ненавидела “волокиту” молча — не срывалась, не устраивала сцен. Просто делала, стиснув зубы.
В опеке сказали:
— Месяц на проверку. Потом суд. Потом… по процедуре.
Прошла неделя. Ничего не двигалось.
В ординаторской во время чая кто-то спросил:
— Катя, ну что там с мальчиком? Вся больница уже за тебя переживает.
— Никак, — устало ответила она. — Бумаги лежат. А я… я каждую ночь думаю, что он там один.
Коллега покачал головой:
— Ты помнишь Мелехова? Заммэра? Ты его с того света вытянула, когда они с женой в ДТП попали. Он тебе тогда руку целовал.
— Забыл он, — буркнула Екатерина Сергеевна.
— Напомни, — сказал коллега. — Только честно: тебе нужен не “блат”. Тебе нужно, чтобы люди просто сделали свою работу в срок, а не в “когда-нибудь”.
Екатерина Сергеевна долго сидела с телефоном в руке. Потом набрала.
Секретарь отрапортовала:
— Запись через месяц.
И тут в трубке послышался голос — недовольный, живой:
— Кто там?
А следом — громко и почти радостно:
— Катя? Катюша? Не клади трубку!
Через полчаса он стоял у больницы, у машины.
— Садись, — сказал. — Едем. Жена сказала: “Если это Катя — ты сейчас всё бросаешь и едешь”.
Только в машине он спросил:
— Что случилось?
Екатерина Сергеевна коротко рассказала. Без украшений. Без слёз. Как диагноз.
Мелехов слушал молча. Потом выдохнул:
— Понял.
Он привёз её к себе домой — не “в кабинет”, не “в администрацию”, а домой. Потому что там была жена — Раиса Павловна. Спокойная женщина с таким взглядом, который умеет расставлять вещи по местам.
— Катя, — сказала Раиса Павловна, обняв её. — Мы перед тобой в долгу. И сейчас будем расплачиваться не букетами.
— Мне неудобно… — начала Екатерина Сергеевна.
— Не надо, — отрезала Раиса Павловна. — Не ты просишь. Это мы исправляем то, что должны были сделать давно: помочь человеку, который помог нам.
Она достала телефон, набрала номер:
— Света, привет. Да, я. Слушай внимательно. Документы Михайловой по ребёнку у вас лежат? Отлично. Завтра с утра — выезд, осмотр жилья, заключение. Всё по процедуре, просто без “через месяц”. Мне заключение — на стол.
Света что-то быстро затараторила, Раиса Павловна улыбнулась:
— Спасибо. И да — всё строго по закону. Нам нужен порядок, а не цирк.
Екатерина Сергеевна сидела и понимала странное: ей не “делают подарок”. Ей просто возвращают время, которое у неё украла равнодушная система.
Через два дня опека приехала к ним домой. Проверили квартиру. Поговорили с мамой. Спросили про график. Про здоровье. Про доход.
Через ещё день Екатерине Сергеевне выдали временную опеку — на время суда. Это была не победа и не финал. Но это было главное: Тимофей мог уйти домой. Уже сейчас.
В доме ребёнка он увидел её — и снова:
— Мама!
Екатерина Сергеевна подняла его, а он поцеловал её куда-то в шею — туда, где у взрослых обычно прячется слабость.
Заведующая улыбнулась:
— Счастья вам. И терпения. Дальше будет суд, бумажки, сроки. Но вы уже сделали самое трудное: пришли и не убежали.
Дома мама стояла в коридоре, будто ждала не ребёнка, а новую жизнь.
— Внучек… — выдохнула она и всплеснула руками. — Иди ко мне, мой хороший!
Тимофей посмотрел на неё внимательно и сказал своё второе слово, уверенно и радостно:
— Баба!
И в этой секунде Екатерина Сергеевна вдруг поняла: она больше не одинокая хирург с больной ногой и шрамом на лице. Она теперь просто… мама. Поздняя. Настоящая.
А шрам — ну что шрам. Он тоже про жизнь. Только теперь жизнь наконец-то пошла не “по графику”, а по сердцу.