Господи, до чего же я устала! Устала так, что руки опускаются, что выть хочется в голос. Но не от голода, не от холода, а от тоски, от невозможности жить дальше так, как живешь.
Стою у окна, смотрю в сад, где яблони гнутся от антоновки, где астры мои поздние догорают последним багрянцем, а в доме за спиной - грохот, гогот, чужие голоса, чужой табачный дым, чужая жизнь.
И все это в моем доме, который мы с Романом поднимали из руин четыре года.В который я каждую доску, каждый гвоздь, каждую свою слезу вколотила!
***
Бывают же люди, любители чужого. Прислониться к чужому, погреться о него, потереться боком, как кот об печку, - это они завсегда пожалуйста. Чужой дом - погостить недельку, чужой стол - отобедать, чужая жизнь - пожить малость. Не свое ведь, чего жалеть?
Я эту породу людскую с детства наблюдала, еще, когда в нашу избу повадился ходить дядька Митрофан - есть материнские щи да спать на дедовой лавке.
Батя его гнал, а мамка жалела:
- Родня все ж таки, кровь не водица.
Кровь-то, может, и не водица, да только водица чище бывает иной крови.
Артем, Ромкин младший брат, явился к нам в конце августа, когда яблоки в саду уже наливались тяжелым соком, а по утрам трава серебрилась от росы. Явился с рюкзачком драным, в кедах рваных, с улыбкой во все лицо. Дитя малое, двадцать лет отроду.
Глаза ясные, щеки румяные, кудри русые - ангелочек, да и только. Только ангелы-то, они на небесах обитают, а этот ангелочек на нашу голову свалился, как снег в июле.
- Лизонька, - пропел он тогда с порога, - пусти погостить малость, в институт документы подам, на ноги встану, а там и съеду. Месяц от силы, ну два!
Роман стоял рядом, смотрел на брата, и такая нежность разлилась по его лицу, такая тоска светлая, что у меня сердце защемило.
Я ведь знаю своего мужика, знаю, как он с четырнадцати лет вкалывал, как после школы бежал на разгрузку вагонов, как ночами сидел над учебниками. Потому что днем учиться было некогда, деньги зарабатывать надо было, семью кормить.
Батька их бросил рано, мать надорвалась, а Темка маленький был. Его от всего берегли, холили-лелеяли.
И вырос из него... А кто вырос - то мы потом узнали.
- Пусть живет, - сказал тогда Роман тихо, и в голосе его слышалось такое, с чем спорить не хотелось. - Я в его годы горбатился, а он пусть хоть поживет по-человечески. Молодость один раз дается, Лиз.
Что я могла ответить?
Что молодость - это не право мусорить в чужом доме? Что жить по-человечески - это не значит жить за чужой счет? Промолчала. Думала, ладно, месяц-другой потерпим, парень образумится, на работу устроится, своим умом жить начнет.
Глупая была, ох, глупая!
Первую неделю Артем вел себя тихо. Вставал рано, посуду за собой мыл, даже в огороде помогал - картошку копали, так он ведра таскал, не отлынивал. Я уж размякла, думала, может, просто запутался парень, с кем не бывает в двадцать-то лет? А потом... Потом он освоился.
Сначала друзья появились. Один, другой, третий. Все какие-то странные, дерганые, глаза пустые, смех резкий, нехороший.
Приходили вечером, уходили под утро, и всю ночь дом ходуном ходил от музыки, от топота, от визга девчоночьего. Я просыпалась в три часа ночи, лежала, слушала, как над головой грохочет, и думала: это мой дом или уже не мой?
Это моя жизнь или уже чужая?
- Рома, поговори с ним, - просила я мужа, а он морщился, отмахивался.
- Молодежь, что с них взять? Перебесится.
- Когда перебесится-то? Соседи уже жаловаться приходили, участковый грозился протокол составить!
- Ну составит, и что? Штраф заплатим, делов-то.
Штраф заплатим! Легко ему говорить - заплатим! Это ведь я плачу из своих денег, которые зарабатываю переводами, сидя ночами за компьютером, пока в доме гремит проклятая музыка! Три штрафа уже выписали, три!
И каждый раз Роман только рукой махал, мол, ерунда, не обеднеем.
А я беднела.
Не деньгами, душой беднела, сердцем, терпением. Каждое утро просыпалась разбитая, шла на кухню, а там - горы немытой посуды, объедки, бутылки пустые, и запах такой, что хоть святых выноси. Убирала, молчала, терпела.
Пыталась с Артемом поговорить, а он смотрел сквозь меня, улыбался своей ангельской улыбочкой и говорил:
- Лизок, ну ты чего? Расслабься, жизнь одна, надо кайфовать!
Кайфовать! Я это слово теперь ненавижу. Кайфовать - это когда ты молодой, здоровый, сильный, тебе весь мир должен, а ты никому ничего не должен. Кайфовать - это когда чужие люди убирают за тобой грязь, готовят тебе еду, платят за тебя штрафы, а ты лежишь на диване и тычешь пальцем в телефон. Хорошая философия, удобная!
Свекрови я тоже звонила, Валентине Сергеевне. Думала, мать, она поймет, образумит сыночка непутевого. Куда там!
- Лизонька, - запела она в трубку тем же сладким голосом, что и Темка, - ну что ты придираешься к мальчику? Он молодой, ему погулять охота, это нормально. Вот устроится на работу, женится, тогда и остепенится. А пока пусть порадуется жизни, успеет еще нахлебаться!
Нахлебаться он успеет, это точно. Только не он один, мы все нахлебаемся.
К октябрю я поняла, что так больше продолжаться не может. Либо я сойду с ума, либо уйду из дома, либо... Либо что-то придумаю. И я придумала.
В ту ночь опять была вечеринка. Человек десять ввалилось, все незнакомые, девицы какие-то размалеванные, парни с пустыми глазами. Музыка гремела до четырех утра, потом стихла. Гости разбрелись - кто уехал, кто остался ночевать, повалились вповалку в гостиной на диванах, на полу.
Утром встала рано, до того как все проснулись. Зашла в нашу с Романом спальню, где на столе стоял мой ноутбук, дорогой, рабочий, с важными файлами.
Взяла его, спрятала в сарае под старыми одеялами. А потом вернулась в дом и стала ждать.
Роман проснулся первым. Вышел на кухню, увидел меня бледную, с кругами под глазами, с трясущимися руками.
- Лиз, ты чего? Случилось что?
- Случилось, - сказала я, и голос мой был ровный, холодный, чужой даже для меня самой. - Ноутбук пропал. Мой рабочий ноутбук, на котором все переводы, все договоры, все! Вчера был на столе, сегодня нету.
Он замер, посерел лицом.
- Как пропал? Куда пропал?
- А я знаю? Может, кто из вчерашних гостей прихватил на память? Ты же видел, кого Темка притащил? Я половину из них первый раз в жизни видела!
Тут и Артем появился, помятый, опухший, в трусах и майке. Зевнул, потянулся.
- Че за шум с утра пораньше?
- Тема, у Лизы ноутбук пропал, - сказал Роман, и голос его был тяжелым, глухим, страшным даже. - Кто вчера был?
Артем пожал плечами.
- Да народ был, что такого-то? Пашка был, Серый, девчонки какие-то, я не всех знаю.
- Как это не знаешь? Ты в мой дом людей приводишь и не знаешь, кто они?
- Слушай, Ром, ну че ты начинаешь? Я не брал твой ноутбук, понял? И друзья мои не брали, они нормальные пацаны!
- Нормальные пацаны, значит? А кто тогда взял? Домовой?
Я молчала, смотрела на них, и сердце мое стучало так громко, что казалось - они слышат. Но они не слышали. Они смотрели друг на друга, два брата, и между ними росла стена, которую я сама возвела.
Скандал был страшный. Роман требовал, чтобы Артем назвал имена гостей, позвонил им, выяснил, кто взял. Артем кричал, что он не вор, друзья его не воры, что это я все придумала, чтобы от него избавиться.
Свекровь примчалась через два часа, визжала, что я оговариваю ее мальчика, что мне просто не угодишь. Роман слушал мать, слушал брата, смотрел на меня, и я видела, как в его глазах что-то меняется.
- Ладно, - сказал он наконец, когда крики стихли. - Тема, ты выезжаешь. Сегодня.
- Что?! Ром, ты чего? Куда я пойду?
- К матери пойдешь. Или к друзьям своим, к нормальным пацанам. Мне все равно. Но здесь ты больше жить не будешь.
Свекровь заголосила, Артем начал ругаться, а я смотрела на свой сад, на яблони, на астры. И мне было тошно, до того тошно, что впору самой выть.
Вечером Артем уехал. Собрал рюкзачок свой драный, хлопнул дверью, и я слышала, как он бормочет во дворе:
- Всю жизнь мне сломали!
Роман молча пил чай, я села напротив.
- Рома... Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он поднял глаза.
- Ноутбук никто не крал. Я его спрятала.
Стало очень тихо. Он смотрел на меня, и я не могла понять, что он чувствует.
- Зачем?
- Потому что ты не слышал меня. Никто не слышал. Я говорила, просила, умоляла - все бесполезно. А так... Так ты наконец увидел, во что это может вылиться. Во что уже выливается.
Он помолчал.
- Ты меня обманула.
- Да. Обманула. Потому что по-другому ты не понимал.
Через пару дней ночью позвонила свекровь. Голос у нее был не визгливый уже, а какой-то потухший. У нее дома был обыск. После одной из Темкиных вечеринок кто-то из его дружков попался на сбыте запрещенных веществ.
Потянулась цепочка, и вот - полиция в квартире, понятые, протоколы.
- Темочке срок светит, - плакала она в трубку. - Лизонька, Ромочка, сделайте что-нибудь!
Роман положил трубку, посмотрел на меня. И я увидела в его глазах облегчение.
- Хорошо, что это не у нас случилось, - сказал он тихо. - Хорошо, что ты его выгнала.
- Мы вместе его выгнали.
- Нет. Ты. Я бы еще год нянчился, жалел, терпел. А ты...
Он замолчал, потер лицо руками.
- Ты молодец. Даже если обманула.
Я подошла к нему, обняла, прижалась щекой к его плечу. За окном светало, и в саду запела какая-то ранняя птица - тонко, чисто, ясно.
Если берут твое добро, ты либо терпишь, пока тебя не сожрут целиком, либо встаешь и гонишь их прочь. Даже если для этого приходится врать, хитрить, идти против своих же близких.
Потому что добро твое - оно твое, и никто не имеет права его у тебя отнимать. Никто. 👇ЧИТАТЬ ЕЩЕ 👇