Глубокой ночью, в квартире, где временно остановились четверо щенков, царила полная тишина. На большом диване, свернувшись калачиком, крепко спал Гончик, щенок-полицейский, его служебный свисток тихо позванивал на шее при каждом вдохе. Рядом, раскинув лапы и уткнувшись мордой в разводной ключ, мирно похрапывал Рокки, щенок-эколог и ремонтник. На втором диване, спиной к спине, лежали два далматинца.
Ровно в четыре часа утра глаза Маршала, щенка-пожарного и фельдшера СМП, открылись. Он не шелохнулся, лишь прислушался к тишине. Затем, движением отточенным и бесшумным, он соскользнул на пол и подошел к своему соседу, Лаки.
Лаки, далматинец с единственным пятном в форме подковы на боку, спал глубоко. Маршал ткнул его сначала носом, а потом лапой в бок.
— Мрррр-фу? — невнятно пробурчал Лаки, не открывая глаз.
— Подъем. Операция «Новый старый год». Тишина абсолютная, — прошептал Маршал так тихо, что это было скорее движением губ.
— Что? Маршал? Который час? Пожар? — Лаки приоткрыл один заспанный глаз.
— Четыре. Не пожар. Важнее. Не поднимай патруль.
Сонный, сбитый с толку, Лаки позволил другу стащить себя с теплого дивана и провести в прихожую. У стены уже ждали два огромных, туго набитых походных рюкзака. Маршал ловко, с привычной сноровкой, взгромоздил свой на спину, затянул все ремни и пряжки. Затем он взял второй рюкзак и начал аккуратно вдевать передние лапы ошеломленного Лаки в лямки.
— Что происходит? Куда мы? Почему среди ночи? — наконец выдавил из себя Лаки, когда Маршал уже открывал входную дверь. Его мысли метались к далекой вишневой ферме в Грутли, где его родители, Понго и Пердита, сейчас наверняка мирно спят. Что они скажут, если узнают?
— Красная площадь. План грандиозный. Объясню на месте, — бросил Маршал через плечо, уже выходя на лестничную площадку. — Идем.
На улице было темно, морозно и безлюдно. Редкие фонари бросали на снег длинные желтые пятна. Лаки вздрогнул от холода.
— Маршал, да в четыре утра! Я же заледенею!
— Не заледенеешь. Двигай активнее.
Они поднялись на задние лапы, с трудом удерживая равновесие под тяжестью рюкзаков, и зашагали по спящим, заснеженным улицам. Лаки покорно брел следом за решительно шагающим Маршалом, в голове у него крутились самые невероятные догадки. Что могло быть настолько важным? Маршал молчал, лишь его дыхание вырывалось густыми клубами пара. Путь оказался долгим. Они шли пешком, потом спустились в метро. В почти пустом вагоне они сидели друг напротив друга, и Лаки, кивая от усталости, едва не уснул под мерный стук колес. Когда они вышли на поверхность, снегопад уже прекратился, и небо над городом было черным и ясным.
И вот она открылась перед ними — Красная площадь. Огромная, пустынная, залитая ослепительным светом прожекторов. Брусчатка блестела, как полированный лед. Лаки замер, завороженный.
— Ничего себе… — прошептал он.
— Да. Теперь понимаешь, зачем? — Маршал обернулся, и на его усталой морде появилась торжествующая улыбка. — А теперь слушай внимательно. Сегодня тринадцатое января. Ровно в двенадцать ночи наступает Старый Новый год. И мы встретим его не где-нибудь, а там. — Он поднял переднюю лапу и указал на самый верх Спасской башни, на темный шпиль под рубиновой звездой.
Лаки медленно перевел взгляд с башни на друга, потом снова на башню.
— На… на самом верху? Но как?
— С помощью снаряжения. У меня в рюкзаке есть всё необходимое. Мы залезем. И там, ровно в полночь, под бой курантов, проведем особую церемонию, — голос Маршала звучал торжественно и заговорщически. — Мы будем надевать людскую одежду. Всю, от первого до последнего предмета. Стоя исключительно на задних лапах, используя только передние лапы. Без помощи зубов. Без использования когтей. Чисто по-человечьи. А потом, после церемонии, мы ее так же, по-человечьи, снимем. Я подготовил всё: трусы, штаны, подштанники, носки, футболку с длинным рукавом, свитер, зимнюю куртку, шапку и пару настоящих зимних ботинок.
Лаки смотрел на Маршала, словно тот внезапно заговорил на древнем, забытом языке.
— Ты… ты окончательно спятил, Маршал! Мы же собаки! У нас совсем другая анатомия! Как мы наденем штаны? У нас хвосты! И лапы! И… зачем? Просто зачем это все?
— Это вызов гравитации, привычке и скуке! — глаза Маршала горели фанатичным блеском. — И всё это будет увековечено! — Он потыкал лапой в миниатюрную камеру, уже закрепленную на его ошейнике. — У нас на головах камеры. Запись будет от первого лица. Будет видно абсолютно всё. Абсолютно, — Маршал сделал драматическую паузу и произнес совершенно прямо, без тени смущения: — В том числе и наши органы ниже пояса. Особенно когда мы встанем в этих штанах на задние лапы. Так что все прекрасно увидят. Ну и что? Пусть смотрят. Они, наверное, в жизни так близко собачьих гениталий и не видели. А нам-то что? Нам все равно. Мы же щенки. И в этом вся суть.
Лаки от неожиданности даже отпрянул. Он почувствовал, как по его морде разливается волна горячего смущения.
— Маршал, да как ты можешь такое говорить! Это же… это неправильно!
— Правильно! Это естественно! — парировал Маршал без тени сомнения. — Я в МЧС постоянно тренируюсь в человеческой экипировке, привык. А ты… ты получишь незабываемый опыт! А завтра, — он понизил голос, будто делясь величайшей тайной, — завтра нас ждет еще кое-что. Одна пиццерия, на вывеске у них эта птица, Додо. Устроим им внезапную, очень необычную проверку пожарной безопасности. Но об этом позже.
Чтобы скоротать время до полуночи, они бродили по пустынной площади. Ненадолго заглянули в здание ГУМа, где ночной сторож, увидев в лапах у Маршала удостоверение МЧС (а также, к своему изумлению, случайно выпавшие оттуда же другие, красные книжечки с гербами), лишь молча пожал плечами, открыл дверь и махнул рукой, приглашая войти. Они погрелись в вестибюле, а потом вышли снова, чтобы лепить в свежем снегу смешных снеговиков и играть в догонялки, пока часы не приблизились к заветной черте.
Без пятнадцати двенадцать они стояли у подножия башни. Маршал вдруг преобразился. Вся его легкомысленность исчезла, сменившись концентрацией профессионала. В его движениях, когда он распределял карабины, тросы и обвязки, не было ни единой лишней дрожи. Лаки, видя эту перемену, безоговорочно доверился другу и строго следовал каждому его тихому указанию. Подъем был леденяще страшным и захватывающе красивым. Ледяной ветер свистел в ушах, темнота обступала со всех сторон, и вот они уже стояли на узкой, скользкой площадке прямо под огромным, светящимся циферблатом. Весь город лежал внизу, как россыпь драгоценных камней. Внизу, у мавзолея, начала собираться небольшая толпа празднующих.
И тогда пробило полночь. Первый удар колокола, низкий, медный, всепроникающий, потряс воздух и отозвался вибрацией в груди. Маршал выдохнул: «Начинаем». Он сбросил рюкзак и начал распаковывать первый сверток.
Они были уже на задних лапах, чтобы удерживать равновесие на узкой площадке. Теперь им предстояло, не опускаясь на четвереньки, совершить почти невозможное.
Церемония началась с носков. Маршал опустился в неглубокое приседание, чтобы достать вещи из рюкзака. Он взял правый носок. Удерживаясь на левой задней лапе и балансируя хвостом, он наклонился, поднял правую заднюю лапу и, ловко орудуя обеими передними лапами, начал натягивать носок. Это требовало фантастической координации. Он подцеплял край носка, натягивал его на пальцы, потом, перехватывая ткань, тянул дальше, на плюсну. Весь процесс занял несколько долгих минут. Потом он так же, с не меньшим трудом, надел левый носок. Лаки наблюдал, затаив дыхание. Когда настала его очередь, он понял, что просто так не справится. Он сел на холодный камень, вытянул правую заднюю лапу вперед и, упираясь передними лапами в землю, начал натягивать носок, помогая себе мордой и языком, чтобы зацепить упрямую ткань. Правый носок в итоге сел криво. Левый дался чуть легче. Он был уже красным от напряжения.
Затем пошли трусы. Маршал, все еще стоя на задних лапах, взял свои серые хлопковые трусы. Он наклонился, просунул сначала правую заднюю лапу в соответствующую штанину, потом, перехватив ткань, левую. Теперь самое сложное: подтянуть трусы наверх. Он не мог подпрыгнуть, рискуя сорваться. Пришлось, сгибая колени и приседая буквально на миллиметры, мелкими рывками подтягивать ткань вверх, пока талия трусов не оказалась на нужном месте. Его хвост при этом просто висел сзади, не мешая, так как он надевал трусы, как человек — хвост оставался снаружи, под тканью. Закончив, он застегнул пуговицу и молнию, скрестив передние лапы на животе в немыслимом усилии мелкой моторики. Лаки, увидев это, понял, что его хвост будет мешать, если он начнет так же подтягивать ткань. Он принял решение сесть. Сидя на площадке, он надел трусы, как штаны, просунув в них задние лапы, а затем, перекатываясь на спину и помогая себе всеми четырьмя лапами, сумел подтянуть их. Его хвост оказался под тканью трусов, создавая неудобную, но терпимую выпуклость.
Потом пришла очередь подштанников. Маршал надевал их поверх трусов, повторяя ту же сложную процедуру в приседе и с микроподтягиваниями. Лаки снова сел и, кряхтя, натянул подштанники на себя.
Штаны стали новым уровнем сложности. Джинсы были плотными. Маршал, уже вспотевший, сунул ноги в штанины и начал свою изнурительную работу по подтягиванию, сгибая и разгибая колени, цепляясь передними лапами за пояс. Лаки, сидя, засунул ноги в свои штаны, а затем, ухватившись передними лапами за пояс, начал подтягиваться вверх, помогая себе мышцами спины и задних лап. Это было похоже на странное упражнение йоги. В итоге он встал, и штаны, хоть и помятые, были на месте.
Надевание футболки потребовало новой стратегии. Маршал снял рюкзак, чтобы было удобнее. Он накинул футболку на голову, просунул в рукава передние лапы (это было легко) и затем, дёргая за подол передними лапами, начал тянуть ткань вниз, чтобы та закрыла спину. Лаки попытался сделать то же самое, но футболка застряла у него на голове, закрутившись вокруг морды. Маршалу пришлось помочь другу высвободиться.
Свитер с узкой горловиной стал сущим испытанием. Маршал растягивал вязку передними лапами, просовывал голову, потом продевал лапы в рукава. Лаки, действуя медленно и осторожно, в конце концов тоже облачился в колючий свитер. Они уже тяжело дышали, пар вырывался из-под шерстяной ткани.
Куртка казалась почти неодолимой преградой. Маршал накинул ее на плечи, просунул передние лапы в рукава, а затем начал битву с молнией. Он прижимал левую полу к груди, правой лапой пытался зацепить бегунок. После долгих, мучительных попыток, молния, скрежеща, сошлась хотя бы на половину. Лаки, увидев эти мучения, просто оставил свою куртку расстегнутой.
Самым сложным оказались ботинки. Они не могли сесть, не упав в громоздкой одежде. Маршал прислонился спиной к стене башни для опоры, поднял правую заднюю лапу и попытался попасть ею в зев ботинка, который он держал передними лапами. С четвертой попытки ему это удалось. Затем началась агония со шнурками. Держа один конец в зубах, а другой пытаясь обвить вокруг крючков передней лапой, он кое-как умудрился сделать несколько петель. На левый ботинок ушло еще больше времени, но он не отступил. Лаки же, потратив десять минут на безуспешные попытки повторить этот фокус, просто поставил ботинки на пол и с силой вдавил в них сначала правую, потом левую лапы, оставив шнурки болтаться.
Последним штрихом стали шапки. Натянуть шапку на голову, прижав уши, оказалось на удивление простым завершением этого грандиозного предприятия.
И вот они стояли. Два щенка, на самом верху Спасской башни, в полном человеческом облачении. Одежда сидела на них нелепо и мешковато, куртки были расстегнуты, из ботинок торчали небрежные шнурки. Они переглянулись, и в их глазах отразилась смесь невероятной усталости, торжества и дикого веселья. И они расхохотались. Звонко, безудержно, по-щенячьи. Они стояли на задних лапах, покачиваясь от смеха и тяжести одежды, и похлопывали друг друга по спине в толстых рукавах курток. Камеры на их головах усердно фиксировали каждый момент этого абсурдного и прекрасного триумфа.
Затем, под раскаты аплодисментов и вспышки фотоаппаратов снизу, начался обратный процесс — раздевание. Снимать всё оказалось проще и веселее. Они расшнуровали (или просто стянули) ботинки, сбросили куртки, стянули через голову свитера и футболки, скинули штаны, подштанники и, наконец, трусы и носки. Когда последний предмет одежды был убран в рюкзак, они, снова легкие и свободные, просто стояли, вдыхая холодный ночной воздух.
Спуск прошел гораздо быстрее. И на земле их ждала настоящая овация. Люди окружили их, смеялись, фотографировались с ними на память. Даже приехавший наряд полиции, выслушав путаный, но очень эмоциональный доклад Маршала о «практическом занятии по освоению антропоморфных навыков в экстремальных высотных условиях», не стал ничего выписывать. Полицейские лишь переглянулись, улыбнулись, сами сделали несколько фотографий с невероятными верхолазами и, пожелав удачи, уехали.
Дорога домой, в первых лучах зимнего рассвета, была молчаливой и умиротворенной. Лаки, шагая рядом с Маршалом, наконец нарушил тишину.
— Знаешь, я думал, это будет просто глупо. Но это было… невероятно.
— Я же говорил, — хрипло, но с нескрываемым удовлетворением ответил Маршал. — А теперь выспимся. Завтра пиццерия. Птица Додо ждет проверки.
Лаки лишь согласно кивнул, уже не сомневаясь, что следующий день принесет что-то столь же безумное, сложное и абсолютно незабываемое.