Он давно не различал утро и вечер.
Всё смешалось в одном ритме — заварить кофе, проверить новости, сделать вид, что день начался.
Сознание, как старый компьютер, грузилось медленно, зависая на заставке из вчерашних мыслей.
«Ещё чуть-чуть, и вернусь в норму», — говорил он себе.
Но «норма» давно ушла без него, не оставив даже записки.
В его голове был кабинет, которого не существовало.
Там стоял деревянный стол, старый монитор, рядом гитары и скейтборд, на стене — карта города, где он никогда не жил.
Камин потрескивал ровно, как метроном, и свет ложился на пол мягко, будто кто-то всё ещё верил, что тепло может исцелить.
Он часто уходил туда, когда шум становился невыносимым.
В этом кабинете можно было просто быть.
Иногда он спрашивал себя: «а если бы дали месяц — без звонков, без обязанностей, без долга?»
Первые дни он бы просто спал. Потом пил. Потом гулял по Петербургу до боли в ногах.
Смотрел бы на лица прохожих и пытался угадать, кто из них ещё не сломался.
Он всегда верил, что люди делятся на два вида: те, кто ищут смысл, и те, кто научились жить без него.
Он принадлежал к первым. И ненавидел это.
Он пробовал всё: менять города, менять себя, начинать заново.
Каждый раз верил, что «в этот раз получится».
Каждый раз возвращался обратно, как волна, что не знает, что такое берег.
Мир казался серией повторов, как плёнка, заевшая в проекторе.
Он знал: делает всё правильно — но не туда.
Писательство оставалось последним якорем.
Он писал не ради слов, а чтобы не утонуть в тишине между ними.
Каждое предложение — как вдох, каждая пауза — как попытка дожить до следующей строки.
Он не мечтал стать писателем. Он просто боялся исчезнуть без следа.
И когда кто-то спрашивал: «Зачем ты всё это делаешь?» — он не отвечал.
Потому что не знал, как объяснить, что в этом тексте его тело — не плоть, а свет, проходящий сквозь клавиши.
И что боль, когда её правильно назвать, становится формой.
Он не боялся риска.
Боялся только того, что однажды перестанет рисковать.
И тогда всё кончится по-настоящему.
Иногда ему казалось, что он персонаж — кем-то написанный, кем-то забытый.
Что его жизнь — это бесконечная черновая версия чего-то большего.
И что где-то есть читатель, который наблюдает и понимает.
Может быть, даже молча отвечает на его фразы.
Он поднимает взгляд.
Перед ним снова дождь, тот самый, как в песне.
Металлический привкус ветра, пар от кружки глинтвейна, окна напротив.
Всё как всегда.
Но в этой обыденности есть странное — тихое — облегчение.
— У меня всё хорошо, — шепчет он. — Просто… хрен его знает, сколько я ещё выдержу.
И дождь отвечает ему чем-то вроде согласия.
Без жалости. Без слов. Просто присутствием.
Он сидит, слушает, и впервые за долгое время — не ждёт, что станет легче.
Просто дышит.
Пусть будет так.
Пусть будет хоть как-то.
Пока есть дыхание — есть текст.
А пока есть текст — он не исчез.