Рассказ "Грешница"
Глава 1
Глава 22
Жила когда-то в Ольховке Нюрка-форточка. Была она из последних пьяниц, за бутылку нанималась к людям огород прополоть, корову в стадо отогнать, навоз почистить... Но прозвище своё получила не за открытую душу. Другое распахивала она, стоило только ей показать полный стакан, и все непутёвые мужики, что были в округе, знали об её безотказности и повсюду носили эту славу, пользуясь ею в случае надобности.
Было у Нюрки двое сыновей – старший Алексей, смуглый, темноволосый и до ужаса черноглазый.
– Взгляд какой тяжёлый у Нюркиного Лёшки, – судачили о парнишке ольховцы.
– Видать от какого-то цыгана она его прижила!
– Да нет, на цыгана не похож. Тут кто-то другой к Нюрке в форточку залез!
– Нюрка, а Нюрка! В кого это у тебя Лёшка такой чёрный как чугун?
– Ночь сильно тёмная была, я не разглядела, – хохотала над бабьими пересудами Нюрка.
А взгляд у Алексея и в самом деле был тяжёлый. Низкий лоб мальчишки с возрастом опускался ещё как будто ниже, стал массивнее. Смотрел Алексей всегда исподлобья и почему-то угрожающе выдвигал вперёд нижнюю челюсть.
В школе он учился плохо, едва научился читать и писать, и бросил школу, с трудом окончив седьмой класс. Несколько раз его забирали у матери и отправляли в специнтернат, но он каждый раз убегал оттуда и возвращался в Ольховку, не представляя другой жизни, кроме как в родной деревне.
Мать не радовалась сыну, сердилась за его прожорливость, но, выпросив у людей то сало, то овощи или какую-нибудь крупу, смешивала всё в вёдерной кастрюле, подсаливала и ставила на печку. Через несколько часов, когда неприглядное варево было готово, Нюрка раскладывала его по мискам обоим сыновьям.
И мальчишки уплетали материну стряпню за обе щёки.
Савелий был на четыре года младше брата. Светленький и голубоглазый, он и в пять, и в двадцать, и в тридцать пять лет смотрел на мир одинаково удивлённо и восторженно. В школу его не взяли совсем. Да и как учить мальчишку, который почти не умел разговаривать, не произносил половину букв и постоянно на что-нибудь отвлекался, ничем не перегружая свою слабенькую память.
Себя он называл Саушка, брата – Иё-ошка. А мать не помнил совсем...
Беда случилась с Нюркой-форточкой. Проснулась она однажды после сильной попойки, полезла в тайник за припрятанной бутылкой, а там ничего нет. Ух, как разозлилась Нюрка и решила сыновей уму-разуму поучить. Первым под руку попался пятнадцатилетний Саушка. Никогда он спиртного и капли в рот не брал, но сейчас матери было всё равно, ей нужно было на ком-то зло своё сорвать. Схватила она лежавшее возле печки полено и приняла охаживать им младшего сына. Завыл Саушка, выскочил во двор, а там старший брат дрова рубит.
– Иё-ошка! Иё-ошка! – бросился к нему за помощью несчастный парень.
Всколыхнулась ненависть, долгие годы тлевшая в душе Алексея, и вдруг вырвалась наружу. Перехватил он топор поудобнее и взмахнул им, когда мать оказалась совсем рядом...
На крик Саушки сбежались люди, с трудом скрутили отличавшегося недюжинной силой Алексея, вызвали участкового, а тело Нюрки до приезда властей накрыли какой-то тряпкой. Ничего из этого не запомнил Саушка, и, может быть, сгинул бы, оставшись один-одинёшенек, если б не добрые люди. Около полугода соседи подкармливали парня, не давая ему умереть от голода. Кормили просто так, из жалости, какой из убогого работник? Только подаянием он и жил.
Но однажды, в Великий праздник Воскресенья Христова, Саушка пришёл на кладбище, как это делал с малых лет вместе с братом. Тогда они брали с собой мешочки и складывали туда все поминальные яства, которые люди оставляли на могилках или просто давали им в руки. Особенно Саушка любил крашеные яички и сладкие куличики, а Лёше больше нравились конфеты.
Но теперь брата не было, и Саушка сам ходил между празднично одетых людей и заглядывал всем в лица, улыбаясь им за каждое подношение. И вдруг у небольшой часовенки увидел высокую фигуру в красно-золотом одеянии. Открыв рот и до предела распахнув глаза, он пошёл к ней, не чуя под собой ног.
– Кто это? – удивился батюшка, только что закончивший праздничную службу. Он специально приехал сюда от городской епархии, чтобы благословить и поздравить православный народ.
– Юродивый — это наш местный, – сказала с поклоном какая-то старушка. – Безобидный паренёк. Один живёт. Мать похоронили, старший брат в тюрьме. А Саушка один остался.
А тот услышал своё имя и принялся гладить себя по груди:
– Саушка, Саушка, – повторяет, сам улыбается, а по щекам крупными горошинами слёзы катятся.
Протянул ему руку батюшка:
– Пойдёшь со мной, Саушка?
Тот схватился за неё как ребенок, и засмеялся.
– Куда вы его, батюшка Александр? – переполошились старушки.
– Есть у нас при храме богадельня, – ответил тот. – Трое уже там живут, Саушка четвёртый будет. При Храме Божьем найдется кому за ним присмотреть. Да и я рядом буду. А вас храни Господь...
Может быть, только благодаря доброму батюшке выжил Саушка. Но время от времени он всё-таки приходил в Ольховку, ночевал в своём холодном, одичалом доме, и снова возвращался в город, не решаясь надолго оставить отца Александра.
И вдруг однажды, подойдя к родному дому, Саушка увидел, что там горит свет, и кто-то чёрный ходит по комнатам. Дрогнуло сердце несчастного юродивого, а больная память вырвала из своего сумрака всего одно слово:
– Иё-ошка!!!
Выскочив на крыльцо, Алексей сжал в объятиях своего брата и долго они стояли так, две половинки родной души – чёрная, наполненная злом, и белая, напитанная наивностью до святости.
Звал потом Алексей брата домой, уговаривал его остаться, но Саушка только тараторил что-то на одном известном ему языке, и тянул Алексея за собой. Пару раз тот побывал в церкви, где жил теперь младший брат, виделся и с отцом Александром. Но сам там остаться не пожелал.
– Свой дом у меня есть, – покачал он чёрной гривой. – Саушка когда захочет, пусть приходит ко мне. А меня сюда больше не зовите. Не верю я в Бога. Да и он тоже в меня никогда не верил...
Так и стал жить Алексей один в своём старом домишке. Пропитание добывал себе охотой или рыбалкой. В сезон приносил из лесу ягоды и грибы, оставлял себе сколько надо, остальное обменивал у соседок на масло, сало или молоко. Однажды совершенно случайно забрёл он на хутор Петровский и очень обрадовался, увидев там пригодный для жилья сруб. С тех пор Алексей часто ночевал в нём, если не успевал к ночи возвратиться домой. И всё чаще подумывал, чтобы совсем переселиться сюда, но жить далеко от людей всё-таки не мёд, хоть и шарахались они от него как от прокажённого.
Все боялись его насупленного взгляда исподлобья, плохо понимали невнятную речь и замечали, что разум всё больше и больше меркнет в его маленьких глазках.
Алексей мог взорваться на пустом месте: не понравится ему, как кто-то посмотрел на него, подбежит, челюсть бульдожью вперёд выставит, рычит, того и гляди загрызёт. Проходит мимо двора, из подворотни собака залает. Он схватит камень и давай стучать по воротам, дразня её ещё больше. А как только она высунется снова, хватает палку...
Дети при виде Алексея разбегались во все стороны, но больше всех его боялись девушки и молодые женщины. Очень уж долгим и внимательным взглядом рассматривал он их, думая неизвестно о чём. А однажды вечером подстерёг у проулка Тамару, моложавую одинокую женщину, схватил за руку и поволок куда-то за собой. Тамара подняла крик, на помощь ей сбежался народ, до смерти перепуганную женщину отбили, а Алексей пропал и три недели не появлялся в деревне. Потом снова вернулся домой...
Никого не боялся Алексей, ни сельских мужиков, ни участкового, ни самого чёрта. И только егеря Егора всегда обходил десятой дорогой.
Однажды Алексей, направляясь в лес мимо пасущегося стада, набросился на двух пастухов, решив с чего-то, что те смеются над ним. Мужики не могли справиться с обезумевшим силачом: один свалился наземь от его мощного удара, второй попытался сопротивляться, но железные руки Алексея уже сомкнулись на его шее. И быть бы беде, если б мимо не проезжал Егор. Он выскочил из машины, оторвал Алексея от пастуха и врезал ему так, что земля закачалась у него под ногами, а небо опрокинулось над буйной головой.
Не сразу пришёл в себя Алексей, а когда поднялся, заревев как бык, бросился на своего обидчика. Но Егор ловко увернулся от него и новым мощным ударом опрокинул его навзничь. А потом наклонился к самому его лицу и сказал, чётко проговаривая каждое слово:
– Ещё раз увижу, что ты кого-то обижаешь, пеняй на себя. Ты меня понял?
– Понял, – размазывая по лицу кровь, процедил сквозь зубы Алексей.
Силу он уважал и с тех пор обходил деревенских стороной, а если померещится ему что-то, подойдёт, схватит за грудки, зарычит и челюстью двигать начнёт. Пугает, значит. Но подержит-подержит и отпустит: надолго запомнились ему слова егеря.
Никому Егор не позволял браконьерничать на вверенной ему территории, и Алексею тоже не давал никакого спуску. Как-то, поймав его в лесу в закрытый для охоты сезон, забрал у него ружьё, неизвестно откуда взявшееся у Алексея. А тот случайно нашёл его в срубе Петра, заботливо укутанное в промасленную тряпку и хранившееся вместе с патронами под прогнившей доской в полу.
– Отдай ружьё, – пришел к нему потом Алесей. – Не трону зверья, на птицу пойду. Отдай, жрать охота!
– Я сколько раз тебе русским языком говорил, когда и на кого охотиться можно? – нахмурился Егор. – Забыл? Так для таких, как ты, на столбе объявление повешено! Вот подстрелил ты самку, а она поросная! Через неделю уже с поросятами бы была.
– Жрать хотел, – выдвинул челюсть вперёд Алексей.
– Смотри мне, в этот раз прощу. В следующий раз заберу и больше не верну. Тогда не обижайся. Понял?
– Понял, – сверкнул на него колючим взглядом маленьких глаз Алексей, принимая драгоценное ружье в руки.
Но было у него не менее страшное оружие – новенький остро заточенный топор, с которым он практически никогда не расставался...
(завтра)