Когда хозяин дома открыл мне дверь и равнодушно окинул взглядом, не узнав в седой сгорбленной женщине свою жену, я поняла, что пятнадцать лет лагерей действительно стерли меня с лица земли.
Андрей нанял меня домработницей в тот самый особняк, который мы когда-то строили вместе, мечтая о счастливой старости.
Я молча кивнула, когда он объяснял обязанности, и не дрогнула, когда его новая жена Алина небрежно бросила мне грязную посуду, даже не взглянув в мою сторону.
Но когда я увидела синяки на руках своего четырнадцатилетнего сына Дениса, когда услышала, как он шёпотом называет мачеху монстром, я поняла: пора вспомнить всё, чему меня научили за решёткой.
Через сто двадцать дней эта женщина сбежит из моего дома сама, умоляя никогда не возвращаться.
Когда тяжёлые железные ворота колонии закрылись за моей спиной в холодное октябрьское утро, я почувствовала не радость, а ледяной страх.
Пятнадцать лет я прожила за этими стенами. Пятнадцать лет каждый мой день был расписан по минутам. И вот теперь я стояла на пыльной дороге с маленьким пакетом вещей в руках и не знала, куда идти.
Напротив колонии стоял магазин с большими витринами. Я подошла к стеклу и замерла.
Передо мной стояла чужая старуха.
Седые редкие волосы, глубокие морщины, серая обвисшая кожа. Спина сутулая, словно на плечах лежал невидимый груз. Руки жилистые, огрубевшие от тяжелой работы.
Мне было пятьдесят два года. Но выглядела я на все семьдесят.
От той Елены Соколовой — тридцатисемилетней красавицы, жены бизнесмена и матери двоих детей — не осталось ничего. Только имя в справке об освобождении.
Пятнадцать лет назад меня посадили по сфабрикованному делу. Обвинили в хищении средств компании мужа. Я была главбухом, и кто-то очень грамотно подделал мои подписи.
Я кричала на суде, что это ложь. Но Андрей... Мой Андрей дал показания против меня. Он сказал, что я вела себя странно, что он мне доверял, а я его обманула.
Суд поверил ему. Пятнадцать лет строгого режима.
Последний раз я видела детей в зале суда. Денису было два года, Кате — четыре. Они тянули ко мне ручки, а конвоиры уводили меня прочь.
За все эти годы Андрей ни разу не привез их на свидание. Я отправила двести писем. Ни одного ответа.
И вот теперь я стояла у витрины и понимала: дети меня не узнают. Даже если я встану перед ними на колени — они увидят лишь незнакомую старую зечку.
Первым делом я поехала к матери в деревню. Она была единственной, кто писал мне все эти годы.
Мама постарела, сдала. Когда она открыла дверь, то сначала не узнала меня, а потом долго плакала, прижимая к себе.
Мы сидели на кухне, и она рассказала мне правду, которая резала больнее ножа.
— Андрей женился через два года, — говорила мама, пряча глаза. — На молодой, Алине. Ей тогда было двадцать пять.
— А дети? Что с ними?
— Им сказали, что ты умерла, Лена. Что мать умерла в тюрьме от воспаления легких через год после суда.
Я сжала чашку так, что она треснула.
— Умерла?
— Да. Катя и Денис выросли, думая, что они сироты. Андрей запретил мне приближаться к ним, угрожал полицией. А про Алину... говорят, она строгая. Дети её боятся. Соседи слышали крики.
Внутри меня поднялась такая ярость, что, казалось, она может сжечь этот старый дом. Мои дети живут с мачехой-монстром, а отец, который предал меня, позволяет это?
— Я должна их увидеть, — сказала я.
— Лена, он выгонит тебя. Дети не поверят. Тебя засудят за самозванство.
— Я знаю. Поэтому я приду не как мать. Я приду как чужая.
Я вернулась в город, сняла угол в общежитии и купила газету с объявлениями. И нашла то, что искала.
«Требуется домработница в частный дом. С проживанием. Уборка, готовка, присмотр за детьми».
Адрес я знала наизусть. Это был мой дом. Дом, который я проектировала, выбирала обои, сажала цветы в саду.
Я позвонила. Представилась Верой Ивановной, одинокой вдовой из деревни. Изменила голос — после стольких лет курения он и так стал низким и хриплым.
Андрей назначил встречу.
Я стояла перед воротами своего дома и дрожала. Нажала кнопку звонка.
Дверь открыл он.
Постарел, раздался вширь, но это был Андрей. Он смотрел на меня равнодушно, оценивающе.
— Проходите.
Он не узнал. Ни единой искорки в глазах. Для него я была просто старой тёткой в дешёвой одежде.
Мы прошли в гостиную. Мою гостиную.
Он задавал вопросы, я отвечала заученную легенду. Опыт есть, готовлю вкусно, детей люблю, своей семьи не осталось.
— Хорошо, — сказал он. — Испытательный срок две недели. Зарплата двадцать тысяч. Приступайте завтра.
Я вышла на улицу и, только завернув за угол, прислонилась к забору, чтобы не упасть.
Я вернулась домой. Но вернулась как тень.
Первое утро в собственном доме началось в шесть утра. Я варила кашу, жарила сырники, руки сами находили нужную посуду — мышечная память.
В половине восьмого на кухню спустилась девушка.
Высокая, худая, с моими темными волосами. Катя. Ей девятнадцать.
Она прошла мимо, даже не взглянув на меня. Налила воды, выпила залпом.
— Доброе утро, — тихо сказала я.
Она вздрогнула, словно только сейчас заметила меня.
— Доброе... — буркнула она и ушла.
Следом спустился парень. Денис. Высокий, широкоплечий, хмурый.
Он молча съел кашу, уткнувшись в телефон.
— Спасибо, — бросил он, вставая из-за стола.
Они ушли в школу и институт. Мои дети. Такие взрослые, такие чужие.
В одиннадцать проснулась хозяйка.
Алина спускалась по лестнице в шелковом халате, сияющая молодостью и ухоженностью. Ей было тридцать пять, но выглядела она моложе.
Красивая. Холодная.
Она окинула меня брезгливым взглядом.
— Новая домработница? Старовата. Справишься?
— Справлюсь, — ответила я, опустив глаза.
— Кофе мне в постель. И тосты с джемом. Живо.
Я носила ей завтраки в свою бывшую спальню. Стирала её белье. Мыла за ней полы.
И наблюдала.
Андрей почти не бывал дома. Уходил рано, возвращался поздно, запирался в кабинете.
Алина жила своей жизнью: салоны, подруги, фитнес.
А дети были предоставлены сами себе. И они были запуганы.
Я начала замечать детали.
Катя вздрагивала от громкого голоса мачехи. Денис старался не выходить из комнаты, когда Алина была дома.
А потом я увидела синяки.
Свежий, лиловый — на запястье у Дениса. Старый, желтеющий — на плече у Кати.
И однажды я увидела всё своими глазами.
Вечер. Андрей в командировке. Алина с бокалом вина в гостиной.
Катя спустилась за книгой.
— Стой! — рявкнула Алина. — Почему чашка на столе?
— Это не моя...
— Не спорь, дрянь!
Алина подошла к ней, схватила за подбородок, больно сжав пальцы.
— Ты что, накрасилась? Я запретила!
— Это гигиеническая помада...
Звонкая пощечина. Катя отшатнулась, задела вазу, та разбилась.
— Неуклюжая идиотка! Убирай немедленно!
Я стояла в дверях кухни, сжимая полотенце так, что побелели пальцы.
Я не выдержала. Вошла.
— Я уберу, — твердо сказала я, опускаясь рядом с Катей на колени. — Она порежется.
— Я не тебя спрашивала! — взвизгнула Алина. — Вон отсюда!
— Уборка — моя работа, — я подняла на неё тяжелый взгляд. Тот взгляд, которым я научилась смотреть на «блатных» в бараке.
Алина осеклась. Фыркнула и ушла наверх.
Катя плакала, собирая осколки. Я обняла её за плечи. Она прижалась ко мне, как маленькая.
— Всё будет хорошо, — шептала я. — Я здесь.
В тот вечер я поняла: просто быть рядом мало. Эту женщину нужно убрать.
Пятнадцать лет зоны научили меня выживать. Научили партизанской войне. Научили ломать людей так, что они сами не понимают, что происходит.
Я начала свою тихую войну.
Это были мелочи. Незаметные, но сводящие с ума.
Стирая её дорогие шёлковые блузки, я выставляла температуру на пару градусов выше положенного. Вещи не портились сразу, но теряли лоск, становились жесткими, тусклыми.
Алина бесилась, выбрасывала вещи, обвиняла магазины в плохом качестве.
Гладя её платья, я едва заметно прижигала ткань утюгом в местах швов. Через пару дней носки ткань расползалась.
Готовя ей еду, я делала её чуть-чуть пересоленной. Или слишком пресной. Именно её порцию.
Андрей ел с удовольствием, дети тоже. Алина швыряла вилку:
— Это невозможно есть! Ты специально?
— Простите, — я смиренно опускала голову. — Вроде всё по рецепту... Андрей Петрович же не жалуется.
Андрей пожимал плечами:
— Вкусно, Алин. Ты придираешься.
Я переставляла её вещи. Крем на столике сдвигала на пять сантиметров вправо. Расческу клала зубцами в другую сторону. Книгу на тумбочке поворачивала под другим углом.
Её подсознание фиксировало: что-то не так. Дом переставал быть её крепостью. Он отторгал её.
Алина стала нервной, дерганой. Начались скандалы с Андреем.
— Эта бабка меня изводит! Уволь её!
— Она идеально убирает и готовит, — защищал меня муж. — И берет копейки. Ты просто устала.
Одновременно я начала сближаться с детьми.
Когда Алина орала, я вставала между ней и ими. Спокойно, молча, как скала.
Я пекла их любимые пироги — те самые, рецепт которых знала только я.
— Странно, — сказал однажды Денис, жуя пирожок с капустой. — Вкус как в детстве. Мама такие пекла... Я смутно помню, но вкус тот же.
Я подкармливала их, штопала одежду, слушала.
Они оттаивали. Перестали смотреть на меня как на мебель. Начали называть «тётя Вера».
Развязка наступила через три месяца. В декабре.
Я протирала пыль на верхних полках книжного шкафа. Там стояли старые рамки с фотографиями, задвинутые в самый угол.
Я достала одну. Сдула пыль.
Это была наша свадебная фотография. Я, молодая, счастливая, в белом платье. И Андрей, влюбленный и гордый.
Я смотрела на себя ту, прежнюю, и слёзы сами покатились из глаз. Как же жизнь смогла так перемолоть нас?
— Кто это?
Я вздрогнула и чуть не уронила рамку. Внизу стояла Катя.
Она смотрела на фото в моих руках.
— Просто... нашла, вытирала пыль, — пробормотала я, пытаясь вернуть рамку на место.
— Покажите.
Катя взяла фото. Долго смотрела. Потом перевела взгляд на меня. Потом снова на фото.
Она подошла к окну, где свет был ярче.
— Это папа. Молодой. А это... мама. Та, которая умерла.
Она повернулась ко мне. Её глаза расширились.
— Вера Ивановна... У вас такие же глаза. И форма рук. И этот шрам на пальце... Я помню его. Мама порезалась, когда чистила рыбу, мне было три года...
Я замерла. Дышать стало нечем.
— Катя...
— И пирожки... И то, как вы напеваете, когда гладите...
Она шагнула ко мне.
— Вы ведь не Вера Ивановна?
Голос её дрожал.
— Скажите правду. Пожалуйста.
Я не выдержала. Сил врать больше не было.
— Я не умерла, Катя. Я сидела в тюрьме. Пятнадцать лет. Меня подставили.
Катя закрыла рот рукой, сдерживая крик. Из глаз брызнули слёзы.
— Мама?
— Да, доченька.
В комнату вошел Денис, привлеченный шумом.
— Что случа...
Он увидел фото в руках сестры. Увидел наши лица.
— Денис, — сказала Катя срывающимся голосом. — Это мама. Она жива.
Следующий час мы сидели на диване, обнявшись втроём, и плакали. Я рассказывала им всё. Про суд, про предательство отца, про письма, которые они не получали.
— Он сказал, что ты умерла от пневмонии, — шептал Денис, сжимая мою ладонь своей огромной мужской рукой. — Мы ездили на кладбище... к пустой могиле?
— Получается, так.
— Я ненавижу его, — тихо сказала Катя.
— Нет. Не надо ненависти. Сейчас главное — Алина. Мы должны закончить начатое.
Мы заключили пакт. Дети обещали молчать и играть свои роли до конца. Но теперь они смотрели на меня иначе. С любовью. С надеждой.
И это дало мне силы для последнего удара.
Алина сломалась через две недели.
Вечером она обнаружила, что её любимый крем для лица пахнет чем-то тухлым (я добавила туда каплю рыбьего жира шприцем на самое дно).
Она ворвалась на кухню, где мы ужинали.
— Ты! Старая ведьма! Ты что-то сделала с моим кремом!
— Я не трогала ваши вещи, — спокойно ответила я.
— Ты издеваешься надо мной! Ты настраиваешь против меня детей! Андрей!
Андрей вошёл в кухню, усталый и раздраженный.
— Что опять?
— Уволь её! Немедленно! Или я уйду!
Андрей посмотрел на меня. На чистую кухню. На детей, которые спокойно ели суп.
— Алина, прекрати истерику. Вера Ивановна — прекрасный работник.
— Ах так?! Ты выбираешь прислугу?!
Алина схватила тарелку с супом и швырнула её на пол. Осколки и жижа разлетелись по всей кухне.
— Я ненавижу этот дом! Ненавижу твоих щенков! Ненавижу тебя!
Она подскочила к Кате и замахнулась.
— Это ты, дрянь, смотришь на меня волком!
Я перехватила её руку. Жестко. Больно. Вывернула кисть так, что Алина взвизгнула и осела на пол.
Тюремные приемы работают безотказно.
— Не смей. Трогать. Моих. Детей. — прошипела я ей в лицо. Мой голос был страшным. Это был голос не домработницы, а матери-волчицы.
Алина вырвалась, глядя на меня с ужасом.
— Ты сумасшедшая... Вы все сумасшедшие!
Она выбежала из кухни. Через пять минут мы услышали, как она гремит чемоданами. Ещё через десять — хлопнула входная дверь и взвизгнули шины её машины.
В кухне повисла тишина.
Андрей стоял посреди разгрома и смотрел на меня. В его глазах начало появляться что-то... узнавание? Сомнение?
— Вера Ивановна... почему вы сказали «моих детей»?
Я выпрямилась. Сняла с головы старушечий платок. Расправила плечи.
Посмотрела ему прямо в глаза. Тем взглядом, которым смотрела на него двадцать лет назад на свадьбе.
— А ты посмотри внимательнее, Андрей. Неужели пятнадцать лет так сильно меня стёрли?
Он побледнел. Пошатнулся, схватился за спинку стула.
— Лена?
Голос его сорвался на шепот.
— Не может быть... Ты же умерла... Мне пришло извещение...
— Покажи мне это извещение, Андрей.
— Я... оно пришло... я не проверял... я просто поверил...
Дети встали рядом со мной. Слева и справа. Стеной.
— Она жива, папа, — сказал Денис жестко. — И она отсидела пятнадцать лет. А ты даже не проверил? Ты просто вычеркнул её?
— Лена... — Андрей сделал шаг ко мне, протягивая руки. — Я не знал... клянусь... Алина сказала, что узнавала через знакомых...
— Алина? — я усмехнулась. — Так вот кто принес «благую весть». Удобно, правда?
— Прости меня... Боже, прости... Я был идиотом. Я всё исправлю. Лена...
Я смотрела на него. На мужчину, которого любила больше жизни. На мужчину, который предал меня, забыл, похоронил заживо и привел в дом мачеху-садистку.
Могла ли я простить?
Не знаю.
Но я посмотрела на детей. Они держали меня за руки так крепко, что было больно.
Мы были вместе. Мы были семьей. А Андрей...
— Мы поговорим об этом позже, — сказала я сухо. — А сейчас помоги убрать этот бардак. В нашем доме должно быть чисто.
Он кивнул, покорно взял тряпку и опустился на колени собирать осколки.
Я знала, что путь будет долгим. Что доверие не вернуть по щелчку пальцев.
Но я вернулась домой. Я отвоевала своих детей. И я больше никуда не уйду.