Глава 1
Для Уолтера Гилмана, молодого человека, чей разум был одновременно и его величайшим даром, и его самым страшным проклятием, мир всегда был не более чем набором решаемых, пусть и бесконечно сложных, уравнений. Он был студентом, но не обычным; его интересовала не физика и не химия, а та сумеречная, пограничная, область, где чистая математика переходит в метафизику, а геометрия — в теологию. Он был одержим идеей, что наша вселенная, наше привычное, трёхмерное, пространство, — это лишь частный, локальный, случай, лишь одна, самая простая, из бесконечного множества возможных, реальностей.
Его поиски привели его в Аркхэм, в библиотеку Мискатоникского университета, где, как гласили слухи, хранились книги, способные свести с ума любого, кто осмелится их прочесть. Он не искал в них магии или запретных ритуалов. Он искал… иную математику.
И он нашёл её. В пожелтевших, испещрённых странными, угловатыми, символами, страницах «Некрономикона», в богохульных, парадоксальных, формулах «Книги Эйбона», он обнаружил намёки. Намёки на то, что пространство — это не пустота, а субстанция, которую можно изгибать, сворачивать, протыкать. Что время — не линейная река, а многомерная, кристаллическая, структура, по граням которой можно перемещаться.
Но больше всего его разум поразила одна, повторяющаяся, идея. Идея об углах.
В этих текстах говорилось, что определённые углы, определённые геометрические сочетания, являются не просто абстракциями, а… ключами. Воротами. Точками истончения, где наша реальность соприкасается с… иной. И что человеческий разум, должным образом настроенный, сфокусированный, может использовать эти углы, чтобы «просочиться». Выйти за пределы.
Эта идея стала его одержимостью. Он забросил свои официальные, университетские, занятия. Он заперся в своей комнате и начал вычислять.
Он искал не магическую формулу. Он искал… адрес.
Он искал место, реальное, физическое, место, где геометрия была бы «неправильной». Где архитектура, по ошибке или по злому умыслу, воспроизводила бы те самые, запредельные, углы.
И, после нескольких месяцев лихорадочных, почти безумных, вычислений, основанных на старых картах, на архивных записях о судах над ведьмами, на анализе городских легенд, — он его нашёл.
Это был дом. Старый, почерневший от времени, дом в самой древней, самой запущенной, части Аркхэма, в том лабиринте узких, кривых, улочек, которого избегали даже по ночам. Дом, который в XVII веке принадлежал ведьме Кеции Мейсон, той самой, что хвасталась перед судьями, что она нашла «линии и изгибы», позволяющие ей выходить за пределы мира.
Гилман, не сказав никому ни слова, снял в этом доме комнату.
Мансарду.
Комната была убогой, с низким, скошенным, потолком и одним-единственным, маленьким, окном. Но Гилман почти не замечал этого. Он смотрел не на обстановку. Он смотрел на… углы.
И его сердце забилось в припадке холодного, интеллектуального, восторга.
Они были здесь.
Они были неправильными.
Угол между стеной и потолком был не девяносто градусов. Он был чуть острее. Угол, под которым была расположена стена с окном, — он был не прямым, а слегка вогнутым, создавая ощущение, что комната пытается… свернуться.
Это было то самое место. Не просто комната. А… линза. Архитектурная линза, которая, как он понял, фокусировала некие невидимые, идущие из иных, измерений, эманации.
Он перевёз сюда свои книги, свои чертежи.
И начал свой главный, свой последний, эксперимент.
Он не собирался чертить круги или призывать сущностей.
Он собирался… думать.
Он садился в центре комнаты, закрывал глаза, и он концентрировался. Он очищал свой разум от всех посторонних, человеческих, мыслей. И он начинал думать об этом. О геометрии. О тех формулах, что он нашёл в «Некрономиконе».
Он пытался настроить свой собственный, мозг, свой собственный, биоэлектрический, аппарат, — в резонанс с геометрией этой комнаты.
Он хотел не просто понять.
Он хотел… пройти.
Глава 2
Первые недели не приносили ничего, кроме изнуряющих, головных, болей и ощущения постоянной, необъяснимой, тревоги. Комната, казалось, сопротивлялась, она не хотела раскрывать свои тайны, её чуждая, неправильная, геометрия давила на разум Гилмана, пытаясь его сломать, отторгнуть, как инородное тело. Но он был упрям. Он продолжал свои ментальные упражнения, день за днём, ночь за ночью, доводя себя до полного, физического и нервного, истощения. Он почти перестал есть, сон его стал коротким, тревожным, полным бессвязных, лихорадочных, видений.
А затем, однажды ночью, это случилось.
Он не спал. Он находился в том странном, пограничном, состоянии между сном и явью, когда сознание уже отделилось от тела, но ещё не потеряло своей целостности. Он лежал на своей кровати, глядя в темноту. И он почувствовал, как комната… движется.
Это было не землетрясение. Это было нечто иное. Стены, пол, потолок — они начали медленно, плавно, как в густом сиропе, плыть, изгибаться, менять свои очертания. Угол, тот самый, неправильный, угол между стеной и потолком, — он начал раскрываться. Он перестал быть углом. Он стал… проходом.
И из этого прохода, из этой внезапно образовавшейся, раны в ткани реальности, хлынул не свет и не тьма. Хлынул… пейзаж.
Гилман, не двигаясь, парализованный не страхом, а благоговейным, научным, ужасом, — смотрел.
Он видел.
Он видел циклопические, террасные, строения, уходящие в бездонную, фиолетовую, пропасть. Он видел мосты из радужного, неземного, света, перекинутые через пропасти, в которых, вместо тьмы, клубились живые, мыслящие, туманности. Он слышал музыку, но это была не музыка звуков, а музыка… цвета. Чистые, пронзительные, аккорды невозможных, неземных, оттенков, которые вызывали в его душе одновременно и восторг, и тошноту.
Он понял, что он не просто видит.
Он… там.
Его сознание, его бестелесное, астральное, «я», было вытянуто из его тела, как нитка из клубка, и перенесено.
Туда.
В тот мир, который он до этого видел лишь на страницах запретных, книг.
Он парил. Он двигался. Его несла некая невидимая, могучая, воля.
Он увидел обитателей этого мира.
Они не были ни демонами, ни ангелами. Они были… формами.
Сложными, многогранными, кристаллическими, структурами, которые общались друг с другом, изменяя свою геометрию, вспыхивая сложными, цветовыми, кодами.
И он увидел его.
Того, кто был, очевидно, хозяином этого мира.
Он был похож на остальных, но он был больше. И сложнее. В его кристаллической, постоянно меняющейся, структуре, угадывались намёки на всё. На спираль галактики. На строение снежинки. На человеческий мозг.
Это было существо, которое стояло у самых истоков творения. Или, может быть, оно и было творением.
Гилман, в своём восторге, попытался… подумать к нему. Задать вопрос.
«…кто ты?..»
И существо… заметило его.
Гигантская, кристаллическая, форма, перестала переливаться. Она замерла. И все её бесчисленные, грани, как линзы гигантского, телескопа, сфокусировались.
На нём.
На этой крошечной, дрожащей, аномалии. На этом тёплом, хаотичном, белковом, сознании, которое не должно было здесь быть.
И Гилман почувствовал… интерес.
Холодный, безразличный, препарирующий, интерес учёного, который обнаружил под своим микроскопом новую, неизвестную, бактерию.
А затем, он почувствовал, как его, его сознание, — начинает тянуть.
Тянуть к этому существу.
Он понял, что совершил фатальную, непоправимую, ошибку.
Он не просто заглянул в аквариум.
Он упал в него.
И теперь, его хозяин хотел рассмотреть его поближе.
Глава 3
Паника, чистая, животная, первобытная, паника, вернула его обратно. С беззвучным, ментальным, криком, его сознание рванулось прочь, сквозь проход, сквозь искажённую геометрию, и с силой, подобной удару, вернулось в его физическое, лежащее на кровати, тело. Он очнулся, тяжело дыша, в холодном поту. Комната была прежней. Углы были на своих местах. Окно было просто окном.
Это был сон. Просто… кошмарный, невероятно реалистичный, сон.
Он пытался убедить себя в этом. Но он не мог.
Потому что он был уже не один.
Он чувствовал это.
Что-то… вернулось вместе с ним.
Это не было существо. Это не был призрак. Это была… связь. Невидимый, но прочный, как стальной трос, канал, который теперь соединял его разум — с тем. С тем кристаллическим, всевидящим, разумом из-за стены сна.
Он больше не был просто Уолтером Гилманом.
Он стал… окном.
И по ночам, когда его воля ослабевала, когда он проваливался в сон, — оно начинало смотреть через него.
Его сны перестали быть путешествиями. Они стали… уроками.
Он больше не парил над чужими, невозможными, городами.
Он стоял в пустом, белом, бесконечном, пространстве. А перед ним, как на школьной доске, оно чертило ему диаграммы. Оно объясняло ему.
Оно объясняло ему истинную природу вселенной.
Он узнал, что время и пространство — это не более чем локальные, упрощённые, перцептивные, иллюзии, созданные для примитивных, трёхмерных, сознаний.
Он узнал, что то, что мы называем «материей», — это лишь замедленная, низкочастотная, вибрация.
Он узнал, что сама мысль — материальна. И что определённые, математически выверенные, мыслеформы, могут изгибать пространство и влиять на реальность.
Это знание было чудовищным. И восхитительным.
Гилман, учёный, был в экстазе. Он просыпался и лихорадочно, дрожащими, руками, пытался записать, зарисовать, те формулы, те диаграммы, что он видел во сне.
Но Гилман, человек, — умирал.
Эта связь, этот постоянный, ментальный, контакт, — он истощал его.
Он перестал есть. Он похудел до состояния скелета. Его кожа стала бледной, пергаментной. Под глазами залегли тёмные, почти чёрные, круги.
Но хуже всего было не это.
Он начал замечать, что оно не просто учит его.
Оно… использует его.
Иногда, просыпаясь посреди ночи, он обнаруживал, что он — не в своей кровати.
Он мог стоять у окна. Или сидеть за столом.
Его тело двигалось, пока его сознание спало. Или, вернее, пока его сознание было там, на уроке.
Однажды он проснулся и обнаружил, что его руки — в крови. Не его. Чужой.
Он в ужасе бросился к умывальнику.
А на следующий день, он, читая газету, наткнулся на маленькую, незаметную, заметку.
О том, что ночью, в соседнем квартале, был найден труп бездомного. Его тело было нетронуто. Но из его груди, с хирургической, нечеловеческой, точностью, было вырезано сердце.
Гилман смотрел на свои руки.
И он понял.
Оно не просто смотрело через него.
Оно… действовало.
Оно использовало его тело, как скафандр. Как инструмент. Для своих собственных, непонятных, чудовищных, целей.
Он понял, что он — не ученик.
Он — марионетка.
И он решил оборвать нити.
Глава 4
Решение было отчаянным, самоубийственным, но единственно возможным. Гилман понял, что он больше не может контролировать ни свои сны, ни свои действия. Он стал сосудом, вместилищем для чужой, холодной, непостижимой, воли, и эта воля медленно, но верно, убивала в нём человека, превращая его в бездумный, послушный, инструмент для своих нечеловеческих, экспериментов. Он должен был разорвать эту связь, и он знал, что существует лишь один, радикальный, способ это сделать — уничтожить либо себя, либо источник, физический якорь, который удерживал этот канал открытым. И этим якорем была комната. Его проклятая, неправильная, мансарда.
Он больше не мог просто уйти; он чувствовал, что теперь он привязан к этому месту невидимыми, но прочными, как сталь, цепями, и что, даже покинув этот дом, он унесёт его геометрию с собой, в своей собственной, искажённой, душе. Нет, он должен был уничтожить саму линзу, разрушить этот архитектурный резонатор, который и позволял тому, из-за стены сна, проецировать свою волю в наш мир. Его план был прост и ужасен, он был планом учёного, доведённого до предела, для которого мораль и закон уже не имели никакого значения перед лицом космического, вселенского, ужаса. Он решил сжечь дом.
Он дождался ночи, той самой, которая, как он знал из своих жутких, астрономических, выкладок, была особенно «тонкой», когда граница между мирами истончалась до предела. Он не спал уже несколько суток, поддерживая в себе жалкие остатки бодрствования с помощью огромных доз кофеина, потому что он знал — если он уснёт этой ночью, он уже никогда не проснётся Уолтером Гилманом.
Собрав последние силы, он спустился в подвал, где нашёл несколько канистр с керосином, оставшихся от предыдущих жильцов. Он методично, с холодной, отстранённой, точностью, начал обливать всё вокруг. Старые, прогнившие, деревянные, балки. Истлевшую, пыльную, мебель. И, конечно, свою комнату. Свою мансарду. Своё персональное, геометрическое, чистилище. Когда он выливал керосин на стены, ему казалось, что комната стонет, что её неправильные, больные, углы, корчатся в беззвучной, агонии.
Он оставил одну, последнюю, канистру.
Затем, он сел за свой стол. Он взял чистый лист бумаги. И он начал писать.
Это не было ни исповедью, ни предсмертной запиской. Это была теорема. Его последняя, его самая великая, теорема.
Он писал, и его рука летала по бумаге. Он больше не думал. Знание, которое оно вливало в него на протяжении месяцев, теперь хлынуло наружу. Он выводил формулы, которые описывали не физику, а метафизику. Он чертил диаграммы, которые были не просто схемами, а… заклинаниями.
Он описывал, как, используя определённые частоты вибрации и правильную геометрию, можно не просто открыть проход, а… обрушить его. Вызвать цепную, аннигилирующую, реакцию, которая схлопнет не только эту комнату, но и тот, чужой, мир, который он видел.
Это была формула взаимного, гарантированного, уничтожения.
Он закончил.
Он посмотрел на исписанный лист. Это было самое совершенное, самое ужасное, и самое прекрасное, что когда-либо выходило из-под его руки.
Он был готов.
Он взял последнюю канистру. Вылил керосин себе на голову, на одежду.
Он чиркнул спичкой.
И в тот миг, когда пламя коснулось его, когда его тело охватила волна невыносимой, очищающей, боли, — он сделал последнее.
Он начал думать.
Он начал воспроизводить в своём горящем, умирающем, мозгу, ту самую, финальную, формулу.
И он почувствовал, как реальность вокруг него — рвётся.
Комната, дом, город, — всё это исчезло.
Он снова был там. В том мире радужных мостов и кристаллических, мыслящих, гор.
Но теперь, он был не просто гостем.
Он был… оружием.
Он, его горящее, страдающее, человеческое, сознание, усиленное его собственной, последней, теоремой, — он стал бомбой, заброшенной в сердце чужой, нечеловеческой, вселенной.
Он увидел, как существо, тот кристаллический, всеведущий, Архитектор, — оно в ужасе сжимается. Оно, которое было лишено эмоций, — оно, впервые за эоны своего существования, почувствовало… страх.
Оно пыталось его отторгнуть, выбросить.
Но было поздно.
Гилман, в своём последнем, триумфальном, акте саморазрушения, — взорвался.
Взрыв был беззвучным. Но он уничтожил всё.
Он уничтожил Гилмана. Он уничтожил дом. Он уничтожил кристаллический город. Он уничтожил самого Архитектора. Он уничтожил обе вселенные, схлопнув их в одну, бесконечно малую, точку сингулярности...
* * *
На следующее утро, на месте старого, ветхого дома в Аркхэме не было ничего.
Ни пепелища. Ни руин.
Лишь аккуратная, пустая, площадка, покрытая тонким, серым, слоем пыли, которая, казалось, была старше, чем сам мир.
Полиция, прибывшая на место, не нашла ничего. Ни следов пожара. Ни следов взрыва. Ни тела Уолтера Гилмана.
Дело было закрыто, списано на таинственное, необъяснимое исчезновение.
И никто никогда так и не узнал, что в ту ночь, один, никому не известный, студент-математик, не сошёл с ума. А спас. Вполне быть может — уничтожил...