У дедушки был старый дом. Не большой — три комнаты, кухня, веранда, которая протекала каждую весну. Но в этом доме пахло по-другому. Не так, как в других домах.
Там пахло дровами. Сосновыми поленьями, которые дедушка колол сам, каждый октябрь, до снега. Розовые щепки летели в стороны, а я — маленький, лет семи — собирал их и носил в карман. Запах въедался в пальцы и оставался до следующего дня.
Там пахло борщом. Не тем, что в кастрюле на плите, а тем, что томился в печи. Огонь плясал, крышка подпрыгивала, и бульон выкипал медленно-медленно, превращаясь в густое, тёмное, сладкое варево. Дедушка говорил: «Настоящий борщ — это три часа. И ещё немного».
Там пахло старыми книгами. Толстыми, в кожаных переплётах, с закладками из высушенных цветов. Дедушка не читал их — просто хранил. Говорил: «Книги — это гости. Они приходят, когда ты готов. А пока — пусть стоят, ждут».
И ещё там был запах — неуловимый, который нельзя назвать. Может, — домом. Может, — детством. Может, — тем, что уже не вернётся.
Дедушкин дом снесли в девяносто пятом. Вместо него — торговый центр, большой, стеклянный, холодный. Я захожу туда иногда. Покупаю хлеб, молоко, кофе. И — не чувствую ничего. Нет запаха. Нет тепла. Нет — дома.
Но когда закрываю глаза — всё возвращается. Дрова, борщ, книги. И тот запах — неуловимый, который теперь — только во мне.
Дом — это не стены. Это — то, что остаётся, когда стены исчезают.
Анна Вересова