Утро началось не с кофе, а со скандала и тяжёлого запаха табачного дыма, который, казалось, пропитал уже не только шторы, но и само время в этой квартире. Это была не первая ссора, не вторая и даже не десятая — это был бесконечный, заевший винил одной и той же пластинки. Отец, Валентин Петрович, уже не кричал. Он просто налился густой, нездоровой краснотой, пыхтел, как закипающий чайник, и, махнув рукой, вышел на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Мама тут же перехватила эстафету, но ее оружием был не гнев, а вязкое, липкое чувство вины. Она прижала руки к груди, там, где под халатом билось ее «измученное» сердце.
— Ты видишь? — ее голос дрожал, балансируя на грани слез. — Ты видишь, до чего ты отца довела? Он снова курит! Третью за утро! У него сосуды, Катя, у него давление, а ты… Ты просто эгоистка. Мы хотим как лучше, мы жизнь прожили, мы знаем, что такое семья, а ты нос воротишь.
Катя стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри натягивается тонкая, звонкая струна терпения. Ей двадцать пять, она руководит лабораторией на огромном фармзаводе, но здесь, в родительской гостиной, она снова провинившаяся школьница.
— Мам, — Катя старалась говорить спокойно, хотя голос предательски звенел. — Если вы прожили свою жизнь, то позвольте мне прожить мою. Мою, понимаешь? Со всеми ошибками и шишками.
Мать задохнулась от возмущения, словно дочь ударила её по щеке. Для неё это была не просьба о свободе, а черная неблагодарность.
Сборы на дачу проходили в атмосфере холодной войны. Мама в раздражении хватала вещи и комкала их, запихивая в дорожную сумку, будто наказывала ни в чем не повинные свитера и полотенца. Катя молча подошла, взяла утюг.
— Я выключила, проверила, — сухо сказала она, пытаясь перевести разговор в безопасное бытовое русло. — Шнур остыл. Можно убирать.
Это была попытка примирения, маленький белый флаг рациональности посреди эмоционального шторма. Мама на секунду замерла, потом вытряхнула всё содержимое сумки на диван и начала складывать заново — подчёркнуто медленно, идеально ровно, уголок к уголку. Это было демонстративное молчание: «Смотри, как надо. Смотри, как я стараюсь, пока ты всё рушишь».
Катя вздохнула и стала подавать ей вещи. На мгновение показалось, что буря утихла, но это было лишь затишье перед новым ударом.
— Вениамин — прекрасная партия, — вдруг сказала мама, не поднимая глаз от аккуратной стопки футболок. — Умный, перспективный. А какая семья! Валентин Петрович с его отцом столько лет знакомы, это же такой тыл, Катя! Слияние, понимаешь? Ты будешь как за каменной стеной.
Катя закатила глаза. Опять.
— Мам, так мне за кого замуж выходить? За Веню или за его папу? — не выдержала она. — А может, сразу за их совместный бизнес-план?
— Не язви! — отрезала мать. — Он красивый мальчик. Ален Делон!
— Он слащавый, — жестко парировала Катя. — Слащавый, самовлюбленный и пустой. Мне с ним не о чем говорить, кроме его драгоценной персоны. Я не хочу такого мужа, даже если он будет последним мужчиной на Земле.
Мама швырнула последнюю футболку в сумку, резко встала и, громко хлопнув дверцей шкафа, ушла на кухню. Через минуту оттуда донесся характерный звон стекла о стекло и запах корвалола. Катя осталась одна. Внутри боролись два чувства: привычная, въевшаяся в подкорку вина перед родителями («Опять расстроила, опять капли») и холодное, ясное осознание: так больше нельзя. Это ощущение «посылки», которую курьер пытается вручить по нужному адресу, стало невыносимым.
«Надо съезжать, — пронеслось в голове. — Срочно. Крайне необходимо. Иначе я просто задохнусь».
Дорога на дачу превратилась в пытку. В салоне автомобиля висела тишина, плотная, как вата. Отец вцепился в руль, глядя строго вперед, мама демонстративно смотрела в боковое окно, всем своим видом изображая оскорбленную добродетель. Но Валентин Петрович не умел долго молчать, когда дело касалось его стратегических планов. Он воспринимал этот брак не как романтическую историю, а как слияние капиталов, и любой сбой в бизнес-плане вызывал у него зуд.
— Зря ты нос воротишь, Катерина, — буркнул он, не поворачивая головы. — Павловы — люди серьезные. Веня — парень хваткий. Тебе двадцать пять, не сорок, конечно, но время-то идет. Принцев ждешь?
— Папа! — Катя подалась вперед с заднего сиденья. — Останови машину.
— Что? — отец даже сбросил скорость от неожиданности.
— Останови машину, я сказала! Я выйду и поеду обратно на попутках, на электричке, пешком пойду, но слушать это я больше не буду! Мне двадцать пять, а не пять лет!
— Истеричка, — констатировала мама, не поворачиваясь. — Вся в бабку.
— Да, истеричка! — выкрикнула Катя, чувствуя, как ее накрывает волна отчаянного, безумного упрямства. — И знаете что? Лучше я прямо на проходной с первым попавшимся рабочим познакомлюсь! С любым! Сама выберу! Хоть с грузчиком, хоть с дворником, но это будет мой выбор! Слышите? Мой!
Родители замолчали. Угроза прозвучала так дико, что даже отец прикусил язык. Остаток пути проехали в гробовом молчании, но выходные были безнадежно испорчены. Шашлык подгорел, потому что отец в раздражении забыл его перевернуть, еду частично забыли дома, а на рыбалке не клевало. Все валилось из рук. Негатив, как ржавчина, разъедал даже отдых.
Утро понедельника встретило их серой хмарью и лязгом заводских ворот. Отец подвез Катю к проходной, но перед тем как она вышла, нанес решающий удар.
— Сегодня в семь вечера Павловы придут на ужин. С Вениамином. Будь добра не опаздывать и привести себя в порядок.
Это был ультиматум. Приказ. Катя замерла, взявшись за ручку двери. Внутри всё вскипело, но теперь это была не истерика, а холодная, злая решимость.
— Хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Я буду.
Она хлопнула дверью «Ауди» так, что машина качнула рессорами, и, не оглядываясь, зашагала к проходной.
Понедельник оправдывал свое название. Катя была на взводе, и мир, казалось, решил проверить ее на прочность. Сначала она с размаху царапнула носок любимого кожаного ботинка о бордюр — на лакированной коже остался уродливый белесый шрам.
Затем магнитная карточка пропуска отказалась срабатывать с первого раза. Катя нервно приложила её снова, толкнула тяжелую металлическую «вертушку» турникета, но механизм заклинило. Железная штанга ударила её по бедру, Катя потеряла равновесие, каблук подвернулся, и она полетела назад, беспомощно взмахнув руками.
Падения не случилось.
Ее поймали. Сильные мужские руки перехватили её в полете, легко поставили на ноги и придержали за локти, не давая упасть снова.
— Осторожнее, — раздался спокойный голос с легкой насмешкой. — Понедельник — день тяжелый, но это не повод затаптывать ценных сотрудников.
Катя, красная от стыда и злости, резко обернулась. Перед ней стоял молодой мужчина. Обычная рабочая роба, чуть "подуставший" вид, но лицо интеллигентное, а в глазах плясали смешинки. Работяга. Простой работяга из цеха.
В голове Кати что-то щелкнуло. Пазл сложился мгновенно. Невыгодная партия. Рабочий класс. Абсолютная противоположность лощеному Вениамину. Идеально.
— Вы сегодня вечером заняты? — выпалила она, прежде чем успела подумать.
Мужчина удивленно приподнял бровь, но руки не убрал.
— Не успели познакомиться, а я вас уже очаровал? — усмехнулся он. — Я Андрей.
— Катя, — она перевела дух, стараясь придать голосу твердость. — Андрей, мне очень нужно, чтобы вы сегодня поужинали со мной. У моих родителей. Это… это вопрос жизни и смерти. Точнее, это протест. Мне нужен жених. Фиктивный. На один вечер. Пожалуйста.
Андрей смотрел на нее внимательно, без тени пошлости. Улыбка на его лице стала чуть мягче.
— Вы меня выручите?
— Обсудим детали в обед? В столовой? — он кивнул на проходную, где уже скапливалась очередь. — А то мы сейчас создадим пробку.
В столовой стоял привычный гул и звон посуды. Катя, сжимая в руках поднос с салатом и компотом, искала глазами Андрея. Волнение накатывало волнами.
«Что я творю? Я даже фамилию его не спросила».
Он сидел у окна, уже с пустым подносом. Увидев её, махнул рукой.
— Присаживайся, заговорщица.
— Я думала, вы не придете, — призналась Катя, опускаясь на стул.
— Выскакивать замуж за первого встречного — для этого нужно мужество, — подмигнул он. — Давай на «ты»? Так проще играть влюбленных.
Они обменялись телефонами, Катя быстро, глотая слова, продиктовала адрес. Андрей слушал, кивал, запоминал. Он включился в игру мгновенно, без лишних вопросов, словно всю жизнь только и ждал предложения стать подставным женихом.
— Послушай, — Катя отставила нетронутый компот. Ей вдруг захотелось быть предельно честной с этим случайным попутчиком. — Ты должен понимать, во что ввязываешься. Мои родители… Папа — бизнесмен, мама — бывший чиновник, настящий командир в юбке. Они решили, что мне пора замуж. Нашли «вариант». Сын папиного друга, слияние бизнесов, укрепление тылов. Вениамин — он… он никакой. Он согласен на брак без любви, ему всё равно. А мне — нет.
Она перевела дыхание, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Они пытаются продать меня, Андрей. Как кобылу на базаре. За дорого, в хорошие руки, с гарантией сытой жизни. Но меня никто не спросил, хочу ли я быть проданной. Я просто хочу, чтобы они отстали. Чтобы поняли, что я — не актив компании.
Андрей перестал улыбаться. Он смотрел на нее серьезно, и в его взгляде появилось что-то, чего Катя не ожидала увидеть. Глубокое, спокойное понимание. Словно он знал этот сценарий наизусть.
— Я понимаю, — тихо сказал он. — Поверь, я очень хорошо тебя понимаю. И у меня есть с ними свои счеты… с такими вот «родительскими проектами». Я приду. Ровно в семь.
Сидя за столиком и глядя на остывающий суп, Катя вдруг с пугающей ясностью осознала: то, что происходит дома, — это не забота. Это не родительская тревога и даже не старомодные взгляды на жизнь. Это был самый настоящий захват.
Ей не просто советовали, ей мягко, но настойчиво выкручивали руки, ломая волю под предлогом «семейного счастья». Она всегда считала себя покладистой дочерью, готовой к компромиссам, но сейчас внутри поднималась волна холодного, отрезвляющего бешенства. Назад дороги не было — вернуться к послушному киванию головой она уже не сможет физически.
Обеденный перерыв заканчивался, гул в столовой становился тише, люди расходились по цехам. Когда они встали из-за стола, Катю вдруг накрыло липкое, тревожное сомнение. Всё произошло слишком быстро. Она, серьезный человек, руководитель лаборатории, втянула постороннего мужчину в фарс.
«Что я делаю? — мелькнула паническая мысль. — Это же безумие».
Уверенность, которая держала её последние полчаса, начала стремительно таять, уступая место страху перед неизбежным вечером.
«Ладно, — мысленно приказала она себе, шагая к выходу. — Главное — пережить этот вечер. Просто выстоять, показать характер, а потом мы разойдемся».
Андрей снова казался ей чужим, непонятным человеком с улицы. Влюбленности не было и в помине, был только инстинкт самосохранения. Он был её щитом, инструментом, живым аргументом в споре, и она чувствовала себя немного виноватой за то, что использует его.
Вечером, когда отец подъехал к проходной, Катя села в машину с застывшей улыбкой на губах. Она старалась выглядеть спокойной, даже слегка дерзкой, но пальцы рук, спрятанные в карманы жакета, мелко дрожали. В салоне пахло дорогим кожным ароматизатором и напряжением. Отец молчал, но это было красноречивое молчание генерала перед решающей битвой. Катя смотрела в окно, собирая внутри себя все силы в тугой кулак.
— Сегодня к нам на ужин придет мой жених, — произнесла она ровно, глядя прямо перед собой.
Валентин Петрович даже дернул рулем, едва не выехав на встречную. Он резко повернул голову, глаза его округлились.
— Кто? — переспросил он, словно ослышался.
— Жених. Мой. С завода.
Это был первый раз в её жизни, когда она не оправдывалась, не просила разрешения, а просто ставила отца перед свершившимся фактом.
Отец не стал кричать. Он замкнулся, словно захлопнул тяжелую сейфовую дверь. Остаток пути прошел в гнетущей тишине, которая давила на уши сильнее любого крика. Валентин Петрович, красный от сдерживаемого гнева, смотрел только на дорогу. Катя понимала: это затишье обманчиво, дома её ждет вторая часть Марлезонского балета с мамой, но отступать было поздно. Мосты сожжены.
Ровно в восемнадцать пятьдесят, минута в минуту, домофон издал пронзительную трель. В квартире воцарилась тишина. Родители переглянулись: они поняли, что это не блеф. Отыграть назад, сделать вид, что ничего не было, уже нельзя. Гостя впустили, и спектакль, сценарий которого был известен только Кате, начался.
Андрей вошёл в прихожую, держа в руках роскошный букет тёмно-бордовых роз. Слишком дорогой для его простого костюма, слишком вызывающий для этого вечера.
Мама, уже внутренне собравшаяся к бою, приняла цветы с вежливой, но натянутой улыбкой. Её цепкий взгляд мгновенно пробежался по гостю: пиджак чистый, но явно недорогой, локти чуть залоснились, туфли не новые, хоть и начищены до зеркального блеска.
«Бедный… — кольнуло её с неприятной ясностью. — Совсем простой. Невыгодный. Господи, ну за что…»
Она жестом пригласила Андрея пройти в гостиную — туда, где уже сиял хрусталь и стоял накрытый стол, приготовленный для совсем других гостей.
Стол был показательно роскошным: икра, осетрина, запечённая утка, изысканные закуски. Всё кричало о статусе, возможностях и серьёзности намерений хозяев. На фоне этого гастрономического великолепия Андрей в своём скромном пиджаке выглядел ещё проще, ещё более не к месту.
Катя заметила это мгновенно. И так же мгновенно сделала свой ход — демонстративно взяла Андрея под руку и усадила рядом с собой. Это был жест защиты. И вызова.
Через несколько минут в прихожей снова раздался звонок. Павловы прибыли.
Они вошли с выражением людей, которые знают, зачем приехали, и уверены, что вечер пойдёт по заранее утверждённому сценарию. Мать Вениамина уже мысленно примеряла роль будущей сватьи, отец — подбирал интонации для «серьёзного мужского разговора», а сам Вениамин шёл чуть впереди, с лёгкой самодовольной улыбкой.
И эта улыбка застыла.
В гостиной, рядом с Катей, уже сидел мужчина.
Не он.
Не Вениамин.
Чужой.
Пауза вышла неловкой и слишком длинной, чтобы её можно было списать на светский этикет. Взгляды метались: от Кати — к Андрею, от Андрея — к Кате, потом снова к хозяевам. Что-то в этой картине явно не сходилось.
— А… — протянула мать Вениамина, первой приходя в себя. — А это?..
Катя спокойно, даже с лёгким вызовом, улыбнулась.
— Это Андрей. Мой жених.
Слово «жених» повисло в воздухе, как плохо сыгранная нота.
Павловы переглянулись. Отец Вениамина нахмурился. Сам Вениамин медленно сел за стол, не сводя с Кати взгляда — жадного, злого, уязвлённого. Он видел её другой: уверенной, красивой, внутренне свободной. Не той удобной девушкой, которую собирались «забрать по договорённости».
Ужин начался тяжело.
Вилки звякали о фарфор. Старшие Павловы вяло ковырялись в салатах, делая вид, что всё под контролем. Но контроля не было.
Вениамин сидел напротив и смотрел на Андрея так, словно тот занял чужое место — не только за столом, но и в жизни.
— А где вы работаете, Андрей? — невинно поинтересовалась мама Кати, накладывая себе салат.
В её голосе сквозил тонкий, ядовитый интерес.
Катя напряглась.
— Я техник, — спокойно ответил Андрей, глядя ей прямо в глаза. — Работаю в цеху наладки.
В комнате повисла пауза — звенящая, тугая, как натянутая струна. Андрей не оправдывался. Не суетился. Не пытался приукрасить действительность.
Он нес свою «простоту» с достоинством английского лорда.
— Техник? — Вениамин откинулся на спинку стула и усмехнулся. — Ну что ж, все профессии нужны, все профессии важны. Кто-то же должен гайки крутить, пока другие управляют процессами.
В его голосе было столько неприкрытого снобизма, столько желания унизить, что Кате захотелось плеснуть ему вином в лицо. Но Андрей лишь слегка улыбнулся, не приняв подачи. Его спокойствие на фоне мелочной злобы Вениамина выглядело настоящим благородством.
Ужин закончился не резко, а как-то скомканно. Все уже доели, но никто не спешил первым вставать. Мама Кати предложила чай и десерт, чтобы заполнить паузу. Павловы переглянулись, и стало понятно: они не задержатся ни на минуту.
Мать Вениамина вдруг сказала громче, чем нужно:
— Что-то голова разболелась… Наверное, давление. Мы, пожалуй, поедем.
Это прозвучало как формальная причина, которую озвучивают, когда не хотят объяснять настоящую. Отец Вениамина тут же подхватил: да-да, дорога, завтра дела, спасибо за вечер. Вениамин встал молча, не глядя на Катю, только коротко смерил Андрея взглядом — холодным, неприятным — и отвернулся.
Планы по «слиянию семей» рассыпались прямо на глазах, и Павловы ушли быстро, почти не попрощавшись. В прихожей они говорили вежливые слова, но голос был сухой, как будто это не ужин, а неудачная встреча, которую нужно поскорее завершить.
Андрей поднялся следом. Он спокойно поблагодарил хозяев за ужин, не вступая ни в какие объяснения. На прощание поцеловал маме Кати руку. На фоне Вениамина, который буркнул «до свидания» и исчез, это выглядело особенно заметно.
Катя вышла следом за ним в прихожую.
— Ты что, ещё и провожать его пойдёшь? — изумилась мама.
Катя спокойно ответила:
— Да мы просто прогуляемся немного. На свежем воздухе.
Мама, оставшись в дверях, растерянно посмотрела на свою руку. Внутри неё что-то дрогнуло. Она сравнивала: лощёный, но пустой Вениамин и этот простой, но такой воспитанный парень.
«Вежливый, — подумала она невольно. — Тактичный. Но… бедный же! Совсем гол как сокол».
Катя и Андрей вышли на улицу и медленно побрели по парковой аллее…
Вечерний воздух был свеж и прохладен.
Они шли рядом, не спеша. Катя поймала себя на том, что держит его под руку и не думает, как выглядит со стороны. Не подбирает слова, не следит за интонацией. Просто идёт. Рядом с Андреем было спокойно — странно спокойно для человека, с которым она знакома всего несколько часов.
— А ты давно техником работаешь? — спросила она, глядя под ноги.
— Третий год, — ответил он.
— Нравится?
— Да. Понимаю, что делаю. И что от меня что-то зависит.
Она кивнула, немного помолчала, а потом, будто между прочим, сказала:
— А я руководитель лаборатории.
И тут же добавила, чуть смутившись:
— Не хвастаюсь. Просто… чтобы ты знал.
Андрей посмотрел на неё и улыбнулся — спокойно, без тени удивления или неловкости.
— Значит, начальство, — сказал он. — Ну, на работе сочтёмся. А здесь мы просто люди.
Они прошли несколько шагов молча.
— Ну что, — вдруг сказал Андрей, чуть усмехнувшись. — Не передумала?
Катя остановилась и посмотрела на него.
— В смысле?
— Ну… — он пожал плечами. — Он же вроде как хороший вариант. Перспективный. Красивый. Родители одобрили. Вениамин, кажется?
Она фыркнула и покачала головой.
— Нет. Не передумала.
Помолчала секунду и добавила уже честно, без бравады:
— Мне больше нравишься ты.
Андрей посмотрел на неё внимательно, уже без шутки.
— Даже так?
— Да, — кивнула Катя. — С тобой проще. Спокойнее. И… интереснее. Я не знаю, что из этого выйдет, но если выбирать — я выбираю тебя.
Он усмехнулся, но в улыбке было что-то совсем не ироничное.
— Ну, тогда давай попробуем, — сказал он просто. — Без планов и без гарантий.
— Давай, — ответила она так же просто.
Он наклонился и поцеловал её — спокойно, уверенно, без суеты. Поцелуй вышел долгим и настоящим. Всё остальное в этот момент перестало иметь значение.
Они немного помолчали, всё ещё стоя близко друг к другу. Потом Андрей вздохнул и сказал уже совсем другим тоном — спокойным, без улыбки:
— Слушай… мне нужно тебе кое-что рассказать. До того, как мы пойдём дальше.
Катя кивнула.
— Давай.
— Я не совсем тот, за кого сейчас выгляжу, — сказал он. — Вернее, выгляжу я как раз так, как хочу. Но… мой отец — крупный бизнесмен. У него холдинг. И завод, где мы работаем, тоже его.
Катя моргнула.— Офигеть, — выдохнула она честно.
Он усмехнулся краем губ.
— Примерно так же я сказал пару лет назад. Только без восторга. Он тогда решил, что мне пора «правильно» жениться. На дочке его компаньона. Красивая, глянцевая, вся в брендовой одежде.
— И? — Катя нахмурилась.
— И мне хватило одного вечера, чтобы понять, что с ней мне даже поговорить не о чем. Я отказался. Был скандал. Крики. Ультиматумы.
— Типа «или как я сказал, или вон из дома»?
— Именно. Я выбрал «вон».
Катя покачала головой.
— Ничего себе…
— Я оставил всё. Машину, карты, деньги. Снял квартиру на окраине, устроился техником, стал ездить на автобусе. Он ждал, что я приползу обратно.
— А ты не приполз.
— Не приполз, — кивнул Андрей. — И не собираюсь.
Она смотрела на него внимательно, уже совсем другими глазами.
— То есть… вся эта история с «бедным техником» — это…
— Мой выбор, — спокойно сказал он. — Моя броня. Так я хотя бы понимаю, кто со мной из-за меня, а кто — из-за папиных активов.
Катя выдохнула и усмехнулась.
— Знаешь… это многое объясняет.
— Я не хотел начинать с этого, — добавил он. — Но и молчать тоже не хотел. Ты должна была знать.
Она шагнула ближе и коротко сказала:
— Спасибо, что сказал. Правда.
Он посмотрел на неё вопросительно.
— И?
— И мне всё равно
Их отношения развивались быстро. То, что начиналось как авантюра, незаметно стало обычной жизнью: встречи после работы, выходные вместе, разговоры ни о чём. Катя переехала к Андрею в его съёмную квартиру — просто потому, что так было удобнее. Через полгода они подали заявление в ЗАГС. Как логичное продолжение всего, что между ними уже было.
Когда Андрей позвонил отцу, тот ответил с привычной иронией:
— Ну что, наигрался в пролетариат? Деньги кончились?
— Нет, папа, — спокойно ответил Андрей. — Я женюсь.
— На ком? Какая-нибудь охотница за кошельком?
— Нет. Мы живем в съемной "хрущевке" и ездим на трамвае. Она выбрала меня, слышишь? Меня, а не твои активы.
На том конце провода повисла долгая пауза. Железный бизнесмен, привыкший во всем видеть расчет, впервые растерялся. Аргумент был убийственным. Андрей доказал то, что пытался объяснить три года назад. Отец сдался.
Свадьбу гуляли широко. Два отца, встретившись, сначала присматривались друг к другу, как два бойцовых кота, а потом начали негласно соревноваться в щедрости. Катя, в ослепительно белом платье, была абсолютно, безоблачно счастлива.
Когда дали слово Валентину Петровичу, он встал, заметно волнуясь. Он посмотрел на дочь, на зятя, потом перевел взгляд на свою жену.
— Я, наверное, старый дурак, — вдруг сказал он в микрофон, и зал затих. — Я думал, что знаю, как надо. А оказалось, что любовь — это единственная валюта, которая не девальвируется. Будьте счастливы, дети. Вы были правы.
Он наклонился и крепко поцеловал жену, смахивая непрошеную слезу.
Мама Кати сидела рядом, глядя на сияющую дочь и свата. Она сделала глоток шампанского и тихонько, чтобы никто не слышал, вздохнула с огромным облегчением.
— Слава богу, — прошептала она. — Всё-таки обошлось без шалаша.
