— Забирай свои кастрюли и иди, куда глядишь, Люба! — голос его гремел по кухне. — Без меня неделю не протянешь. Кто тебя кормить будет?
Она стояла у окна, держась за подоконник. На стекле — подтаявшие капли после вчерашнего моросящего дождя. Звенел чайник, пахло подгоревшими котлетами — и как-то горько этим запахом пахло.
— А и не надо кормить. Сама проживу, — тихо сказала она.
— Ты? — он усмехнулся. — Без мужика ни одна не может. Посмотрим.
Он ушёл, хлопнув дверью, будто ставил точку. Только не точка это была, а троеточие. Дальше началась тишина. Такая, от которой стены звенят, а батареи кажутся холоднее, чем есть.
Первые дни Люба жила будто в пустоте. Посуду мыла машинально, по привычке ставила две тарелки. Потом спохватывалась и вытирала глаза ладонью. Не плакала — просто усталость. Куда-то исчезла привычная спешка, вечные крики, упрёки, хлопанье дверей. Тишина казалась чужой, но потом стала мягкой.
На третью неделю она поняла, что даже чай по утрам вкуснее. Сидела на кухне с книжкой, на коленях кот Барсик. За окном — серое небо, дворник ковырялся в мокром снегу. В квартире потянуло сыростью, но не беда — привыкла.
— Любань, — позвала соседка Тамара. — Помоги с телефоном, опять кнопки сломала.
Люба пошла, помогла. Потом они пили чай, судачили про цены и про лекарства. Тамара рассмеялась:
— Слышь, а ведь ты прям расцвела. Не орёшь, не бегаешь, глаза живые.
— Да ну, — махнула Люба рукой. — Просто выспалась наконец.
Но внутри где-то щёлкнуло. Ведь правда, выспалась. Не тянет больше ни к кому, не ждёт звонков. Только иногда, в поздние вечера, когда за окном темнота в четыре часа, вспоминала его слова: «Без меня пропадёшь». И улыбалась — устало, но спокойно.
Через месяц пришло письмо. Нет, не от него — от ЖЭКа. Счета, конечно. Она вздохнула — работы-то у неё особой нет. Досидела до пенсии в бухгалтерии, а потом их всех сократили. Выжила на подработках и вязании. Теперь снова — считать копейки.
Но не растерялась. Рукоделье с детства любила. Соседка помогла выложить фотографии в интернет. И внезапно — заказы. Сначала шапки, потом варежки, а потом женщине в Туле понравилась её кофточка:
— Пришлите ещё, ваша работа будто теплая, домашняя.
Она смеялась — теплая, ага, потому что нитки перетянуты переживаниями.
Весной, когда серый снег сошёл, Люба пошла на рынок за пряжей и случайно увидела его. Стоял у мясного ряда, мял шапку в руках, похудевший, небритый. Замер, увидев её.
— Люба… — голос хриплый, будто не пил воды неделю. — Давай поговорим.
— А что говорить? — она спокойно сложила покупки в сумку. — Сказал тогда — пропаду. Не пропала.
Он молчал. Потом выдавил:
— Тяжело мне. Не понял я тебя тогда.
Она рассмеялась тихо, по-женски тепло, но с горчинкой.
— Понял бы — не ушёл бы.
Он опустил глаза. Стояли минуту, может две. Потом она пошла дальше. Он не окликнул.
Дома снова запахло борщом, кот мурлыкал, за окном хлюпала талая вода. А вечером позвонил сын:
— Мам, привет! Представляешь, батя написал мне. Хочет, мол, вернуться. Говорит, осознал.
— Пускай осознаёт дальше, — сказала Люба и выключила плиту.
На следующий день, когда пошла на почту, в ящике лежал конверт без обратного адреса. Почерк знакомый. Внутри — фотография: тот самый день их свадьбы. И коротко — «Прости».
Она положила на стол, не глядя. Только потом, уже ближе к вечеру, когда на улице моросил дождь, перечитала. Прощать? А за что? За то, что наконец стало спокойно?
Прошла неделя. Сын снова позвонил:
— Мам, он болеет вроде. Один живёт. Помочь, может? —
— Себе пусть помогает, — отрезала она, но внутри ёкнуло. Всё-таки двадцать пять лет вместе. Хоть и больно, но не чужой человек.
Взяла пирожки, поехала. К его дому шла долго, под моросящим снегом. Как-то неловко, будто себя предаёт. На площадке пахло хлоркой и старостью. Он открыл дверь — глаза потухшие, но когда увидел её, ожил мгновенно.
— Люба… я… —
— Не говори, — перебила. — Поесть принесла.
Он смотрел, будто боялся, что исчезнет.
— Ты всё та же…
— А ты не тот.
Она поставила сумку на стол, отрезала ломоть хлеба. Комнату наполнил запах свежих пирожков и пересоленного супа с плиты. Он смущённо отвернулся:
— Варю сам теперь. Не умею.
— А я думала, без меня пропаду, — тихо сказала Люба.
Он не ответил.
Они ели молча. За окном снег превращался в жидкую, клейкую слякоть. В комнате скрипел пол. Она не выдержала:
— Что тебе от меня надо?
— Ничего. Просто посидеть рядом. Хоть немного.
И вот тут у неё задрожали руки. Всё вернулось: ночные крики, раздражение, его обиды, унижения. Всё захлестнуло. Она резко встала:
— Нет, Володя. Не могу.
Он проводил взглядом, а когда дверь за ней закрылась, только тогда шепнул:
— А я впервые без тебя по-настоящему пропал.
Дома она долго сидела в тишине. За окном туман, гул стиральной машины, капающий кран. Барсик свернулся клубком. Казалось, успокоилось всё внутри. Но вдруг — стук в дверь. Резкий, настойчивый.
Люба вздрогнула. Кто мог прийти так поздно? Сын звонил заранее, подруга не обещалась. Стук повторился — громче.
Она подошла, заглянув в глазок — темнота. Только дыхание чьё-то. Сердце застучало быстрее.
— Кто там? — шёпотом.
Ответа не было. И только потом сквозь дверь послышался хриплый голос:
— Люба… открой, пожалуйста… я должен сказать... —
Читать 2 часть>>>