Сначала — одна деталь, от которой у меня лично всё внутри становится неприятно тихо.
Когда к нему пришли, он попросил не адвоката и не воды. Ему разрешили взять гармонь. И он сыграл «Прощание славянки». Не потому что раскаялся. Скорее потому что так удобнее заканчивать спектакль, в котором ты сам себя считаешь главным героем.
Теперь перемотаем плёнку назад — но не аккуратно, по линейке, а как это и бывает в настоящих историях: кусками, рывками, с провалами.
1) Деньги, вырезки и бутылка “на случай”
Осень 1988 года. Вышний Волочёк — городок, где новости обычно не падают с неба, а расползаются по подъездам и очередям. И вдруг: КГБ забирает Фёдора Зыкова, пенсионера с фабрики музыкальных инструментов. Человека, о котором говорили одно и то же: тихий, спокойный, играет на гармошке, по праздникам выходит в пиджаке с медалями.
Соседи переглядывались: ну не его же. Ошибка. Должны разобраться и отпустить.
А потом пришёл обыск. И там, среди вполне мирного быта, обнаружились три вещи, которые плохо укладываются в образ “бедного одинокого дедушки”.
Во-первых — деньги. Не «отложил на похороны», а ощутимые суммы.
Во-вторых — вырезки из газет. Причём не про урожай и не про хоккей. Про разоблачение карателей по Смоленской области.
И, в-третьих — отравленная водка. Понятный план: если придут — уйти самому, не дожидаясь суда.
Когда арестовали другого карателя, Тараканова, Зыков понял: его очередь близко. И всё это приготовил заранее. Не на эмоциях, не в панике — хладнокровно.
Вот так “тихий пенсионер” впервые показался не тихим. А расчётливым.
2) Как он себя вёл, когда его начали раскручивать
На допросах он не пытался быть жалким. Он пытался быть контролирующим. Следователь Алексей Валентинович Кузовов позже вспоминал: Зыков следил за каждым словом, не болтал, не делал подарков в виде “лишней правды”. Его ловили на противоречиях, на мелочах, на том, что свидетель сказал одно, а он — другое.
Была деталь, которая мне кажется почти кинематографичной, но, увы, она очень жизненная. В камере он вёл тетрадь с записями допросов и собственным разбором: что спросили, зачем, куда ведут. Потом оставлял волосок — чтобы понять, открывали ли тетрадь без него. Подсадных сокамерников вычислял быстро.
Это не поведение человека, который “ничего не понимает и случайно попал под раздачу”. Это поведение того, кто сам когда-то работал в системе — или хотя бы обучался так, будто работал.
И тут самое неприятное: часть свидетелей, готовых давать показания, увидев его лицо, замолкали. Прошло больше сорока лет. А страх — как свежий.
3) Откуда он взялся: деревня, комсомол, “правильный парень”
Его детство на первый взгляд не обещало ничего такого. Деревня Жилотково, Калининская область. Голубоглазый мальчик, любимчик, родители зовут “солнышком”. Учился — сколько смогли дать: четыре класса. Потом редкая для деревни профессия — ремонт музыкальных инструментов. Он был музыкален, с хорошим слухом, и это, кажется, становилось его козырем всю жизнь.
Дальше он пошёл по линии, которую любят в биографиях: активный комсомолец, доверие, его назначают народным заседателем — то есть учат юридическим тонкостям, дают почувствовать власть и ответственность “по уставу”. К 1939-му — семья: жена, сын. Вроде бы всё складывается.
И вот именно это “вроде бы” потом будет работать как маска. Потому что людям легче верить в привычный шаблон: семьянин, работяга, служил — значит нормальный.
4) Смоленщина: момент выбора
На войне он был младшим сержантом, командовал орудием в зенитном дивизионе. Отступление, Смоленские места, плен. Он сбежал. И это важно: не “его сломали и заставили”. Он уже показал, что может рисковать и уходить.
Только после побега он не пошёл к своим. И не пытался перейти линию фронта. Он примкнул к лесным бандитам. А потом — следующий шаг: добровольно записался в карательную команду немца Шмидта.
Там было около шестисот человек, набранных из предателей, при пяти немцах в руководстве. Задача — “ликвидация населения”, по сути — террор и зачистки. И вот в этой системе Зыков внезапно оказался не винтиком, а мотором.
Про него говорили так: самым лютым его считали даже те, кто сам был не ангел.
5) Маникюр, гармонь и парабеллум
Это то, что ломает привычное понимание “злодея”. Потому что он не выглядел как зверь в пене. Он выглядел как аккуратист.
Форма выглажена, обувь начищена, руки ухожены. Мог вести человека на расстрел и при этом подпиливать ногти пилочкой. Потом — достать парабеллум. Иногда, по рассказам, “экономил” патроны и убивал иначе — штыком, верёвкой, огнём.
И ещё одна мерзкая деталь: после зачисток он доставал гармонь, которую возил с собой, и играл — то русское народное, то немецкую мелодию. Словно это не кровь и пепел вокруг, а пикник после работы.
В Ярцевском районе Смоленской области отряд Шмидта действовал так, что деревни исчезали вместе с жителями. Возраст не имел значения.
Сильные нервы нужны, чтобы читать про допросы. Особенно про партизана Сашу Прудникова, которому не было и семнадцати. Он никого не выдал. А после “фантазий” Зыкова даже полицаи падали в обморок. Он же объяснял: так будет с каждым, кто подумает о партизанах.
6) Германия, РОА, Освенцим и “я тут с 41-го года”
Когда немцев погнали со Смоленщины в 1943 году, таких “кадров”, как Зыков, они не бросали. Его увезли, дальше было обучение в Германии. Потом — период при разведке РОА, про который следователи так и не смогли вытянуть детали. Полгода, где он будто закрыт на замок.
В 1944-м он оказался в Освенциме. Там выполнял привычные функции. И когда лагерь освобождали, его нашли в бараке среди военнопленных.
СМЕРШ обратил внимание: узник слишком упитан, никто из оставшихся в живых его не узнаёт. Он же доказывает с пеной у рта, что “в лагерях с 1941 года”. Весной 1945-го таких подозрительных случаев было тысячи, разбираться было тяжело. Итог: 10 лет ИТЛ.
7) Возвращение в город и странная “обычная” жизнь
Он вышел по амнистии в 1953-м и вернулся в Вышний Волочёк. Устроился на фабрику музыкальных инструментов — не в начальники, не в трибуны, а тихо, по специальности. Сын считал его героем. Соседи видели обычного дедушку.
А потом сына нашли в петле во дворе. Все сочувствовали отцу. И вот здесь у истории появляется второе дно. Зыкову не нужны были люди, которые знают слишком много. В маленьком городе слухи живут долго, и иногда “трагедия” удобнее разговоров.
8) Письма из-за границы и внезапная “гуманность”
Когда доказательная база уже собралась — тринадцать томов — и назначили дату процесса, начались “чудеса”. В отдел, занимавшийся бывшими карателями, пошёл поток писем из разных стран. От “простых граждан” до больших кабинетов. Все — про гуманизм, возраст, “не надо казнить старика”.
В этот момент следователи, кажется, соединили точки: откуда у заводского настройщика деньги на дорогие санатории по два раза в год, откуда сберкнижки на предъявителя и почему он жил не как бедный пенсионер.
Зыков понял, что его прижимают всерьёз, и предложил торг. Выдал места расположения военных объектов в Калининской области, перечислил засекреченные мероприятия органов. Проверили — оказалось правдой.
Он сказал: расскажу всё, если сохраните жизнь.
И вот тут у любого нормального читателя возникает гадкое чувство. Потому что вопрос не юридический, а человеческий: можно ли вообще торговаться с таким прошлым? Можно ли менять высшую меру на “полезную информацию”, когда на другой чаше — деревни, люди, подростки, которых он ломал “с фантазией”?
Суд был 5 мая 1989 года. Трибунал из Московского военного округа приехал в Смоленск, заседание — в городском доме культуры. Приговор огласили. А исполнение — позже, уже в следующем году.
В прессе тогда начинали поднимать волну: мол, война давно закончилась, надо прощать стариков. Но про Зыкова никто не рискнул сказать слово в защиту. Потому что есть старость, а есть — хорошо отрепетированная маска, которой удобно прикрываться.
И всё-таки я возвращаюсь к гармошке.
Он прожил жизнь так, будто музыка может служить не утешением, а ширмой. И это, пожалуй, самое неприятное: рядом с адом могут играть “Прощание славянки” так ровно и уверенно, что у кого-то дрогнет сердце. Только дрожать оно должно не от жалости.
Если вам было важно дочитать — поддержите текст лайком, подпишитесь и напишите в комментариях, что думаете.
А вы бы на месте суда вообще рассматривали “сделку” ради секретной информации, или для таких людей она недопустима в принципе?