Я иду домой, — сказала я. — И мы поговорим. Только "спокойно" уже будет не у тебя.
Он хотел что‑то ответить, но я сбросила вызов. Руки всё равно дрожали, но теперь это была не слабость, а злость, которую я слишком долго держала внутри.
— Марина, — тихо сказал Егор, — вы… вы в порядке?
— Да, — ответила я и забрала коробку. — Спасибо.
Снег лип к ботинкам, двор казался чужим, хотя тут я знала каждый бордюр. Фонарь мигал, как в нашем подъезде. Я шла и думала только об одном: главное — не начать кричать при ребёнке. Не превратить это в тот вечер, который Саша будет помнить всю жизнь.
У двери квартиры я остановилась. Прислушалась. За стеной гудел телевизор, и мужской голос что‑то рассказывал про «новости дня», будто у людей бывают дни без новостей.
Ключ повернулся в замке.
— Наконец-то, — Дима стоял в прихожей, в домашних штанах, как хозяин. — Ты где была?
Я прошла мимо, сняла обувь, аккуратно поставила ботинки. Достала телефон и включила видео без звука. Положила на тумбочку экраном к нему.
— Там. — Я кивнула. — Смотри.
Он посмотрел сначала лениво, потом глаза у него сузились. Он узнал себя по спине, по куртке, по тому самому кольцу. И сделал то, что делал всегда, когда правда становилась неудобной: попытался перевести всё в мою вину.
— Ты за мной следишь? — выдохнул он. — Ты вообще нормальная?
— Я? — спросила я. — Это ты сейчас серьёзно?
Из комнаты выглянул Саша.
— Мам, — тихо сказал он, — вы опять?
Я повернулась к сыну и вдруг почувствовала, как внутри что‑то отпускает. Не мир, не любовь — ожидание, что я должна всё сгладить.
— Саш, иди в комнату, — сказала я. — Включи мультик. И не выходи, ладно?
Он посмотрел на нас обоих и молча кивнул. Закрыл дверь.
Мы остались в прихожей, как в узком коридоре, где не развернуться.
— Ну? — спросила я. — Дальше что?
Дима нервно провёл рукой по волосам.
— Это… ерунда. — Он попытался усмехнуться. — Ты всё не так поняла. Это коллега. Мы просто…
— Просто ты врёшь, — перебила я. И сама удивилась, как спокойно это сказала. — И давно. И не только мне.
Он резко шагнул ближе.
— Марина, ты сейчас всё разрушишь, — прошипел он. — Ты думаешь о сыне?
— Я о нём и думаю, — ответила я. — Поэтому я не буду жить так, чтобы он считал это нормой.
Он замолчал. Впервые за много лет — замолчал по‑настоящему.
Я подняла коробку с дроном и положила её на полку, как вещдок.
— Завтра ты соберёшься и уйдёшь, — сказала я. — Куда хочешь. Но отсюда — уйдёшь.
И в этот момент я поняла: страшнее всего было не узнать правду. Страшнее было произнести её вслух.
***
Дима стоял, сжав челюсть, будто я ему поставила ультиматум не про жизнь, а про холодильник.
— Ты совсем поехала, — сказал он. — Я никуда не уйду. Это моя квартира тоже.
— Ипотека на нас двоих, — кивнула я. — Поэтому я и говорю: завтра. Соберёшься. Уйдёшь к своей «коллеге», раз ей так хочется воротники поправлять.
Он дёрнулся, как от пощёчины.
— Ты сейчас ещё и ребёнка против меня настроишь! — повысил он голос.
Из комнаты тут же донеслось: мультик стал громче. Саша прибавил звук, будто мог так закрыться от нас.
Я показала рукой на дверь комнаты.
— Тише, — сказала я. — Ты сам видишь, что делаешь?
Он на секунду сдулся, но тут же снова собрался.
— Это видео у тебя вообще откуда? — он кивнул на коробку. — Ты понимаешь, что это незаконно? Ты в суде потом… Ты сама себе яму роешь.
— Яму я себе не рыла, — ответила я. — Я давно в ней живу. И ты мне помогал — лопатой. Каждый раз, когда говорил: «Не выдумывай».
Он шагнул ближе, и я почувствовала привычный рефлекс отступить. Но за спиной была стена. И вдруг оказалось, что отступать больше некуда — и не надо.
— Слушай, — сказал он уже спокойнее, слишком спокойным голосом. — Давай по‑человечески. Утром всё обсудим. Я погорячился. Ты погорячилась. Никуда я не пойду. Мы семья.
«Мы семья» — снова это заклинание, которое должно отменить всё, что произошло.
Я достала телефон и открыла переписку, куда Егор прислал файл. Палец завис над кнопкой «переслать». Не ему. Себе — на почту. На всякий случай. Я сделала это молча.
Дима заметил.
— Что ты делаешь? — голос у него стал острым.
— Страхуюсь, — ответила я. — Потому что ты сейчас начнёшь просить удалить. Потом будешь клясться. Потом снова «задержусь». А я больше не хочу жить по кругу.
Он попытался выхватить телефон. Я отдёрнула руку.
— Марина, не доводи, — прошипел он.
И вот тут у меня внутри наконец поднялось не только спокойствие, но и ясность. Про то, как он считает возможным со мной разговаривать.
Я сделала шаг в сторону и открыла входную дверь.
— Уходи сейчас, — сказала я тихо. — Или я завтра пойду в управляющую компанию, к участковому, куда угодно, лишь бы у нас был порядок. И чтобы сын не слушал твоё «не доводи».
Он смотрел на меня так, будто впервые увидел.
— Ты меня выгоняешь, — выдохнул он.
— Я возвращаю себе дом, — ответила я.
В комнате на секунду стих мультик. И я услышала, как сын шмыгнул носом.
***
— Саша, — позвала я тихо. — Иди ко мне на минутку.
Саша вышел, прижимая к груди пульт, как щит. Глаза у него были мокрые, но он упрямо делал вид, что «ничего».
— Мам, вы опять ругаетесь из‑за папы? — спросил он так просто, что меня будто иголкой укололи.
— Мы не ругаемся, — сказала я и присела, чтобы быть с ним на одном уровне. — Мы разговариваем. Просто… по‑другому.
Сын шмыгнул сильнее.
— Он уйдёт?
Я посмотрела на Диму. Он стоял в прихожей, руки в карманах, и на лице у него было выражение: «не смей». Как будто я сейчас должна спасти его от последствий.
И в этот момент я поняла, что всю жизнь делала именно это — спасала. От начальника, от «нервов», от долгов, от его собственных слов. Только никто не спасал меня.
— Папа сегодня поживёт в другом месте, — сказала я. — А ты остаёшься со мной. Это не твоя вина, слышишь?
Саша кивнул, но не поверил. Дети вообще верят не словам, а интонациям.
— Собирайся, — сказала я мужу. — Сейчас. Возьми документы, зарядку и всё, что нужно на пару дней.
— Я никуда не поеду, — тихо ответил он. — Ты не имеешь права.
Я выпрямилась. Внутри было холодно и чисто, как на лестничной клетке.
— Имею, — сказала я. — Потому что ты сейчас выберешь: либо ты уходишь сам, либо... И давай без спектакля. Я устала.
Он хмыкнул, будто я сказала глупость. Но в глазах мелькнуло сомнение — он не ожидал, что я дойду до этих слов.
— Ты с ума сошла, — бросил он и резко пошёл в спальню.
Я взяла сына за руку и повела на кухню. Поставила чайник, хотя он и не думал кипеть быстрее от моего упрямства.
— Мам, а ты потом плакать будешь? — спросил сын.
— Буду, — честно ответила я. — Но не сейчас. Сейчас мы чай попьём.
В спальне гремел шкаф. Муж явно делал это специально — чтобы я пожалела. Чтобы вернула всё обратно. Я слушала и вдруг вспомнила его слова по видео: «она думает, что я ей обязан». Только там говорил он — про меня.
Чайник щёлкнул. Я достала две кружки: с машинками и обычную, без рисунка. Вторая была моя, взрослая, которую я доставала редко, «когда гости».
Дима вернулся с рюкзаком. Лицо каменное.
— Я уйду, — сказал он. — Но ты пожалеешь.
— Возможно, — ответила я. — Но это будет моё сожаление, а не твоё удобство.
Он постоял ещё секунду, как будто ждал, что я скажу: «останься». Потом открыл дверь и вышел.
Я закрыла за ним, провернула замок и впервые за долгое время почувствовала тишину — настоящую, без шагов и претензий. Сын сидел за столом и смотрел на пар из кружки, как на фокус.
— Мам, — прошептал он, — а мы теперь как?
Я накрыла его ладонь своей.
— Мы теперь по‑честному, — сказала я.
Спасибо, что дочитали до конца!
Если откликнулась история — можно оставить пару слов в комментариях. Я читаю =)
А ещё, если подпишитесь на канал, буду очень рад. Для меня это будет значит, что я пишу не в пустоту.