Кухня в квартире Дмитрия была полем, где каждое утро разыгрывался один и тот же сценарий.
На столе стоял глюкометр, шприц-ручка с инсулином, блокнот с записями и тарелка с пресной овсянкой на воде.
— Димуля, а где же мой "правильный" хлеб? Тот, с отрубями? — голос Валентины Петровны, тихий и обиженный, раздавался из гостиной, где она уже восседала в кресле, укутанная в плед, хотя на улице был май.
— Мам, его не было в магазине. Взял ржаной, без муки первого сорта, как ты просила, — отозвался Дмитрий, наливая в мамин стакан фильтрованную воду.
— Ржаной… Он у меня изжогу вызывает. И сахар может подскочить. Непонятно, из чего его там делают. Лучше бы просто сухариков дал.
Дмитрий вздохнул. Он уже пятнадцать минут как опоздал на планерку, но уехать, не убедившись, что мама позавтракала "правильно" и сделала укол, мужчина не мог. Сын поставил перед ней тарелку и положил хлеб.
— Давай измерим сахар.
Валентина Петровна покорно протянула палец. Прокол, капля крови, тихий звук глюкометра.
— Восемь целых три, — прочитал Дмитрий, хмурясь. — Мама, почему опять высокий? Ты вчера вечером ничего не ела?
— Что ты, сынок, я даже кефир не пила. Наверное, понервничала. Катя до часу ночи музыку слушала, я не могла уснуть. Сердце колотилось.
Дмитрий почувствовал знакомый укол раздражения, тут же заглушенный волной вины.
Катя слушала музыку в наушниках. Он это прекрасно знал. Но спорить с матерью было бесполезно.
— Сделай укол, — сказал Дмитрий, отворачиваясь, чтобы подготовить шприц-ручку, точно отмеряя дозу.
Диагноз матери стал центом, вокруг которого вращалась жизнь их семьи. Отпуск Дмитрия? Только в санаторий, где есть эндокринолог.
Премия? На импортные тест-полоски и "правильные" продукты из эко-лавки, стоившие втрое дороже.
Вечерние планы? Сорваны, потому что у Валентины Петровны внезапно "закружилась голова" или "задрожали руки" — верные признаки гипогликемии по ее словам.
Катя, завтракая на скорую руку бутербродом, наблюдала за этим спектаклем с каменным лицом.
— Пап, я сегодня задержусь. У нас собрание по поводу летней школы в Праге, — сказала она, целуя отца в щеку.
— В Праге? Какая школа? — насторожился Дмитрий.
— Художественная. Трехнедельный интенсив. Учительница говорит, у меня высокие шансы получить грант, нужно только портфолио доделать.
— Прага… — протянула из гостиной Валентина Петровна. — Это же самолет и визы, а ты одна в семнадцать лет. Далеко, Катюша. Ой, у меня аж сердце сжалось от одной мысли.
— Ба, это же крутейшая возможность! — вспыхнула Катя. — Там преподают из "Академии художеств"!
— Возможности, возможности… — вздохнула бабушка. — А здоровье? У меня, знаешь, от переживаний сахар скачет. А если с тобой что там случится? Папа твой с ума сойдет. Он и так на работе из последних сил держится, чтобы нас содержать.
Дмитрий поймал взгляд дочери. В ее глазах он увидел не подростковый бунт, а что-то худшее — разочарование и предвидение поражения.
— Мы… мы обсудим, Катя. Сначала про грант узнай, — сказал мужчина, избегая ее взгляда.
— Обсудим, — беззвучно повторили губы Кати.
Она резко надела рюкзак и вышла, хлопнув дверью. Вечером того же дня Дмитрий, уставший после работы и поездки по аптекам, изучал на компьютере условия летней школы.
Серьезная программа, проживание в кампусе и питание. Грант покрывал почти все, кроме авиабилетов и карманных денег.
В груди зашевелилась робкая надежда. Его дочь, его умница-художница… Ей светило будущее, о котором он и мечтать не мог.
Из гостиной донесся шум. Затем глухой стук. Дмитрий вскочил. Валентина Петровна лежала на полу рядом с креслом, прижимая руку к груди. Лицо было бледным.
— Мама! Что случилось?!
— Сахар… низкий… Слабость… — прошептала она. — Хотела к холодильнику… сок…
Дмитрий, сердце которого колотилось как бешеное, помог ей подняться и усадил в кресло, сунув в рот кусочек сахара. Он померил сахар. 4.2. Нижняя граница нормы.
— 4.2, мама. Это не гипогликемия.
— А для моего организма — это обморок! — с неожиданной силой возразила она, уже приходя в себя. — У меня же адаптация нарушена! Я тебе сто раз говорила! Врач говорила! Дай мне глюкометр!
Она сама сделала прокол. Через минуту прибор показал 4.5.
— Видишь? Растет. Совсем чуть-чуть было, — сказала мать с таким торжеством, будто поймала его на преступлении. — Спасибо, сынок, что подоспел. А то лежала бы.
— Мама, тебе нельзя одной вставать, если ты слабость чувствуешь! — вырвалось у Дмитрия, в котором страх начал сменяться изнеможением.
— А что мне делать? Ждать, пока ты с Прагой разберешься? — она посмотрела на него прямо. Ее глаза, секунду назад замутненные, были теперь ясными и острыми. — Катя-то уже точно собралась?
— Смотрел программу. Хорошая школа.
— И дорогая, я уверена. Даже с грантом. Билеты, деньги ей… А вдруг ей там плохо станет? Она же у нас впечатлительная. Ты представь: звонит тебе ночью в истерике, а ты здесь, за тысячи километров… У меня от такой картины давление подскочит, инсулин не сработает… — она замолчала, дав словам повиснуть в воздухе неоспоримой угрозой.
На следующее утро Дмитрий, заваривая маме ее особый травяной чай, вдруг сказал:
— Катя, насчет Праги… Давай отложим. Бабушке сейчас нестабильно. Летом как раз будем в санаторий собираться, ты с нами.
Катя молчала, уставившись в тарелку. Потом подняла на него глаза. В них не было слез, только пустота.
— Отложим. Поняла. Я так и знала. Тогда поеду к маме.
— Катюш, это же не навсегда! В следующем году…
— В следующем году будет что-то еще, — тихо перебила она. — У бабушки заболит нога. Или ты наконец сорвешься на работе от усталости. Или она "забудет" сделать укол прямо перед моим важным событием. Я уже все сценарии знаю наизусть, пап.
Она встала и ушла в свою комнату. Дмитрий хотел было пойти за ней, но голос матери остановил его:
— Дима, а где мой валидол? Сердце пошаливает. Наверное, опять из-за этих разговоров о поездках… Не любит мое сердце суеты.
*****
Конфликт достиг апогея через месяц. Катя получила официальное письмо о предоставлении гранта.
Ей нужно было дать ответ в течение десяти дней и внести небольшой организационный взнос — сумму, равную половине премии Дмитрия.
Она положила распечатанное письмо на стол перед отцом, а рядом — свой паспорт.
— Я еду, папа. Я уже все обсудила с мамой. Она за и переведет деньги на все. Мне нужна только твоя подпись.
Дмитрий посмотрел на бумаги, чувствуя, как его затягивает в трясину. Гордость за дочь боролась с паническим страхом перед сценой, которую устроит мать.
— Катя… Бабушка…
— Бабушка — взрослый человек с хроническим заболеванием, которое миллионы людей контролируют, не держа в заложниках всю семью! — выкрикнула Катя, и плотина прорвалась. — Я ненавижу этот глюкометр! Я ненавижу этот инсулин! Я ненавижу эти разговоры про сахар! Из-за них мы не ездили в отпуск семь лет! Из-за них ты пропустил мою защиту диплома в художественной школе! Из-за них у нас в доме как в тюрьме! Она делает это специально, папа! Ты не видишь?!
— Не смей так говорить! — загремел Дмитрий, вскакивая. — Она больна! У нее возраст! Она не может одна!
— А я могу? — голос Кати сломался. — Я могу быть одна? Иметь свое будущее? Или я должна, как ты, похоронить свою жизнь здесь, на этой проклятой кухне, меряя ей сахар?!
Из гостиной донесся резкий, сухой кашель. Затем звук падения чего-то стеклянного.
Дмитрий, как подкошенный, бросился туда. Валентина Петровна сидела, обхватив голову руками. Рядом на полу валялся разбитый стакан.
— Всё… Всё слышала… — она говорила прерывисто, с драматическими паузами. — Такой крик… У меня сейчас приступ будет… Глюкозу… Дима, глюкозу… Катюша… родная… ты как… как можешь… Я же для вас всех живу…
Катя стояла в дверном проеме. Девушка смотрела не на бабушку, а на своего отца.
— Пап, — произнесла она очень четко. — Если ты сейчас побежишь за глюкозой и подпишешь отказ от моей поездки, я тебе этого не прощу. Никогда. Ты выбираешь. Прямо сейчас.
Дмитрий замер в шаге от матери. Он видел ее перекошенное лицо, ловящее ртом воздух, видел блокнот с записями сахара на тумбочке и печальные глаза дочери.
— Мама, — его голос прозвучал хрипло. — Где твой глюкагон? (шприц с гормоном, резко повышающим сахар при тяжелой гипогликемии).
— В… в холодильнике… — прошептала Валентина Петровна.
— А в холодильнике его нет уже месяц. Я искал. Ты сказала, что тетя Аня его купила. Так где он?
Наступила тишина. Прерывистое дыхание Валентины Петровны на мгновение выровнялось.
— Я… я не знаю… Может, потеряла…
— Ты его не теряла. Ты его выбросила, — сказал Дмитрий, и в его голове, как пазл, сложились картинки.
Пропавшие тест-полоски, которые закончились. Забытый инсулин, который находился на самом видном месте и этот глюкагон.
— Что ты несешь, сынок? Я больная женщина! — в голосе матери послышались нотки настоящей паники.
— Больная. Но не беспомощная. А очень даже расчётливая, — Дмитрий медленно повернулся к Кате. — Я… я подпишу его завтра утром, и мы внесем этот взнос сами, без мамы.
Сказав это, он никак не ожидал того, что произойдет дальше. Валентина Петровна выпрямилась.
Вся ее слабость испарилась. Лицо стало жестким, хмурым и невероятно злым.
— Так. Значит, так. Внучка оказалась важнее родной матери, которая жизнь за тебя отдала. Хорошо. Прекрасно. Поезжай в свою Прагу. А я… я вот не буду сегодня укол делать и завтра не буду. Посмотрим, как быстро я впаду в кому. И твоя совесть, Дима, будет после этого чиста? Придешь с аэропорта прямиком в морг?
Это была наглая, неприкрытая манипуляция. Дмитрий посмотрел на мать и вдруг с абсолютной ясностью увидел не больную женщину, а человека, нагло управлявшего его жизнью.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Не делай.
— Что?!
— Не делай укол. Это твой выбор. Ты взрослый человек. Ты в здравом уме. Я тебя силой колоть не буду. Я вызову "Скорую", когда станет совсем плохо или сдам тебя в стационар, где за тобой будут профессионально ухаживать.
— Ты сдашь меня в психушку?! — завизжала Валентина Петровна.
— Нет. В эндокринологическое отделение. Для коррекции терапии и, — он сделал паузу, — для консультации с медицинским психологом. На тему осознанного отношения к хроническому заболеванию.
Он подошел к тумбочке, взял блокнот с графиком сахара и пролистал его. Цифры, цифры…
И вдруг, на прошлой неделе, он увидел запись: "Вечер — 6.7. Съела конфету (очень хотелось), укол не делала. Утром — 5.8". Он показал запись Кате, потом повернул блокнот к матери.
— Конфету съела без инсулина, и сахар в норме. Интересно. Значит, поджелудочная еще работает. И дозы, возможно, можно уменьшить. Или даже перейти на другие таблетки. Но зачем? Ведь тогда исчезнет самый главный аргумент, что мной управлять, правда, мама?
Валентина Петровна замолчала. Ее гневное выражение лица сменилось на растерянное, почти детское.
— Катя, иди собирай вещи в Прагу, — сказал Дмитрий, не отводя взгляда от матери. — Мама, я куплю тебе новый глюкагон и вызову врача на дом, чтобы пересмотреть лечение. А также найму сиделку на время моего отсутствия. Потому что я еду провожать дочь в Прагу, а потом вернусь, и мы поговорим о том, как нам жить дальше.
Он вышел из гостиной, ведя за собой ошеломленную Катю. За его спиной воцарилась гробовая тишина.
Спустя два часа Валентина Петровна вышла из спальни с чемоданом в руках. Она окинула презрительным взглядом сына с внучкой:
— Я возвращаюсь к себе домой!
— Неужели выздоровела? — усмехнулся Дмитрий.
Мать ничего не ответила. Она сама вывезла чемодан из его квартиры и скрылась с глаз.
Спустя три года пыток виной и долгом со стороны матери мужчина наконец-то стал свободен.