Ольга считала, что тишина после бури — самая обманчивая вещь на свете. Она не приносила успокоения, а лишь глубже загоняла осколки конфликта внутрь. Последние пять месяцев её жизни были именно такими — видимостью затишья, где каждый взгляд, каждая недомолвка с мужем были накалены. А началось всё в душный июльский вечер на кухне её свекрови, Веры Семёновны.
Вера Семёновна была женщиной, словно из гранита. Именно гранит: холодный, твердый, незыблемый в своей уверенности, что мир держится на трёх китах: порядок, дисциплина и непререкаемый авторитет старших. Её квартира была законсервированным миром середины восьмидесятых: тяжёлая мебель из светлого дуба, кружевные салфеточки на каждой горизонтальной поверхности, ковёр с невнятным орнаментом на стене и запах — непонятный, состоящий из лаврового листа и старого паркета.
Ольга с мужем Кириллом приехали в гости с маленькой Аришей. Девочке только-только исполнилось десять месяцев, и она, цепкая и любопытная, как любая нормальная кроха в её возрасте, совершила своё первое великое открытие: обнаружила, что может не только ползать, но и, держась за опору, путешествовать по периметру комнат. Её неуверенные, вразвалочку шажки были для Ольги чудом, каждый раз заставлявшим сердце замирать от восторга и трепета.
На кухне, где Вера Семёновна с важным видом занималась приготовлением щей, а Ольга покорно резала салат, царило подобие спокойствия. Кирилл возился с машиной, и его отсутствие усиливало напряжение между двумя женщинами. Ариша, сидевшая на полу, издала недовольный кряхтящий звук и, ухватившись за ножку стола, поднялась на ножки.
— Сиди спокойно, — бросила в её сторону Вера Семёновна, не оборачиваясь. — Всё прыгаешь да скачешь.
— Она не прыгает, она учится ходить, мама, — мягко поправила Ольга, и тут же пожалела.
Вера Семёновна хмыкнула, помешивая ложкой в кастрюле. Ариша же, причмокивая от усердия, сделала два шажка. Потом её взгляд упал на заманчивую ручку нижней тумбочки, где хранился тяжёлый арсенал хозяйки: кастрюли, сковородки, противни. Девочка потянулась, ухватилась за ручку и, к ужасу Ольги, рывком открыла дверцу. Произошло всё в одно мгновение: с полки, небрежно заваленной посудой, соскользнула большая эмалированная крышка и с оглушительным грохотом рухнула на пол.
Ариша, испуганная внезапным громким звуком, надула губки и замерла. Ольга бросилась к ней.
— Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, — зашептала она, поднимая крышку. — Ничего страшного.
Она уже хотела положить её обратно, как голос Веры Семёновны, ровный и леденящий, разрезал воздух кухни.
— Вот, — произнесла свекровь, обернувшись. Лицо её было непроницаемо. — Погоди, подрастёшь ещё немного, тогда и узнаешь, что такое ремень по мягкому месту. И что по чужим тумбочкам лазить не положено.
Ольгу будто ударили по солнечному сплетению. Она выпрямилась, держа крышку в руках, и почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, горячей волной.
— Бить мою дочь, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — не будет никто. Ни я, ни Кирилл, ни вы, ни кто-либо ещё.
Вера Семёновна отставила ложу на блюдце.
— В десять месяцев уже пора понимать слово «нельзя». А как ещё объяснить, если не шлёпком? Легко и доступно. А то вырастет хулиганка, потом не сладишь.
— Она не хулиганка, она ребёнок, который познаёт мир, — Ольга слышала, как её тон становится выше, но не могла сдержаться. — И «нельзя» ей объясняют словами, а не ремнём!
— Словами! — Вера Семёновна фыркнула, и её лицо исказила гримаса презрения. — Ох, уж эти современные теории! Всю дурь из интернета высосали! А в жизни так не бывает. Я вот твоего мужа воспитала, — она ударила себя в грудь костяшками пальцев, — одна, между прочим, без всяких пап! И вырос прекрасный человек! На работу ходит, семью содержит. А? Я что, плохо его воспитала? Тебе не нравится? Ты, может, мне не благодарна за то, что у тебя такой муж?
Она повышала голос с каждой фразой. Её слова летели в Ольгу, как камни.
— При чём здесь… — начала та, но свекровь её перебила, уже почти крича.
— Ты вообще ничего в воспитании не смыслишь! Ни-че-го! Избаловала её с пелёнок, на руках носишь, как принцессу! Вон, смотри! — она резко ткнула пальцем в сторону Ариши, которая, испугавшись криков, тихо хныкала, уткнувшись в колени матери. — Уже ревёт! Неженка! А ремень, я тебе скажу, в правильных, в разумных дозах только на пользу! Порядок в голове наводит!
— Вы с ума сошли! — вырвалось у Ольги. Она прижимала к себе дочь, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по телу ребёнка. — Никто не будет бить моего ребёнка! Никогда!
— Ах, так! — Вера Семёновна закинула голову. Глаза её блестели гневом. — Значит, я неправильно воспитываю? Я, вырастившая одна… Да ты сама-то кто такая, чтобы мне указывать? Диплома нет педагогического, опыта ноль! Езжай-ка ты лучше к своей мамочке, которая у тебя, небось, зад лижет до сих пор и во все щели дует, раз несешь такую ахинею! В моём доме — мои правила!
Последние слова она прошипела, вплотную приблизившись к Ольге. От неё несло щами и злобой. Ольга не выдержала. Солёный ком подкатил к горлу, и слёзы покатились по щекам. Она не хотела плакать, ненавидела себя за слабость, перед этой женщиной, но не могла остановиться. Ариша, чувствуя материнскую дрожь, разрыдалась громко и безутешно.
— Вот и правильно, — бросила Вера Семёновна, видя слёзы, и повернулась к плите, демонстративно хлопнув крышкой кастрюли. — Поплачь, может, умнее станешь.
Ужин не состоялся. Ольга, не говоря ни слова, собрала вещи, укутала всхлипывающую Аришу и вышла из квартиры. Кирилл, вернувшийся из гаража, застал её в машине, с трясущимися руками.
— Оля, что случилось? — спросил он, озадаченный.
— Вези нас домой. Сейчас же.
Она рассказала мужу всё в дороге, сбивчиво, сквозь слёзы. Кирилл слушал молча, и по его лицу она видела не возмущение, а скорее досаду. Раздражение.
— Ну, мама, конечно, вспыльчивая… — протянул он наконец, глядя на дорогу. — Но ты могла бы быть помягче. Она же старый человек, у неё свои понятия. Она хотела как лучше.
— Как лучше? — Ольга не поверила своим ушам. — Пригрозить ремнём десятимесячному ребёнку?! Это «как лучше»?
— Ну, не принимай всё так буквально! Она же не собиралась на самом деле её пороть! Это просто такая… образная речь. Для воспитания.
— Для воспитания, — повторила Ольга без интонации. — Хорошо. Тогда скажи ей, что я запрещаю ей пугать мою дочь ремнем. И вообще, пока она не извинится, я не хочу её видеть. И Аришу она не увидит.
Кирилл тяжко вздохнул, и этот вздох был красноречивее любых слов. В нём звучало: «Опять ты со своими принципами».
Последующие пять месяцев стали временем холодной войны. Оля держала слово: она не звонила Вере Семёновне, не поздравляла с днём рождения, и, когда та звонила Кириллу и просила привезти внучку, Ольга твёрдо говорила «нет». Ариша оставалась с ней или с проверенной няней. Кирилл каждый раз после разговоров с матерью становился мрачным и раздражённым. Ссоры стали привычными.
— Ты совсем задрала нос, — бросал он за ужином, когда напряжение достигало предела. — Из-за какого-то пустяка на мать мою набросилась! Она старуха, одна, ей внучку видеть хочется! А ты строишь из себя этакую львицу, охраняющую детёныша!
— Это не пустяк, Кирилл! — кричала в ответ Ольга. — Это вопрос безопасности нашего ребёнка! Я не могу доверять человеку, который считает насилие методом воспитания!
— Да какое насилие! Ты сама всё раздула до вселенских масштабов! Мама хотела как лучше, а ты ее слова извратила! Тебе просто надо извиниться первой, и всё наладится!
— Я?! Извиниться?! За что? За то, что защищаю свою дочь?
— За грубость и неуважение! Она же мать мне! Ты должна была просто промолчать!
Их диалоги ходили по кругу, приводя только к ссорам. Оля видела, как Кирилл, после каждого телефонного разговора с матерью, становился всё более агрессивным. Он, взрослый, самостоятельный мужчина, снова превращался в мальчика, боящегося расстроить строгую родительницу. Он был мостиком, по которому яд неприязни и манипуляций медленно перетекал в их маленькую семью.
Всё изменилось, точнее, рухнуло в одно воскресенье. Кирилла срочно вызвали на работу. Ариша, которой уже было почти полтора года, резвилась в манеже. Внезапно зазвонил домофон. Ольга подошла и увидела на экране лицо Веры Семёновны. Сухое, поджатое, с ярко накрашенными, как две тонкие кровоточащие царапины, губами.
— Открывай, — раздался металлический голос из трубки. — Привезла внучке игрушек.
Сердце Ольги упало. Но что она могла сделать? Не открывать? Это выглядело бы дикостью. Она нажала кнопку, ощущая, как по спине бегут мурашки. Через несколько минут в дверь властно постучали.
Вера Семёновна вошла, как входила всегда — будто вступая на подвластную ей территорию. Сбросила пальто на протянутые руки Ольги, сняла туфли и надела тапочки, которые приносила с собой.
— Где моя девочка? — спросила она, не глядя на невестку.
— В гостиной. Но, Вера Семёновна, мне нужно…
— Что «нужно»? Поговорить? Потом поговорим. Я к внучке.
Она проследовала в гостиную. Ариша, увидев её, насторожилась. Бабушка была для неё чужой, пугающей тётей, которая редко улыбалась. Вера Семёновна достала из пакета большую плюшевую собаку.
— На, держи. Бабушка привезла.
Ариша нерешительно потянулась к игрушке, но взгляд её был полон опаски. Ольга стояла в дверях, сжав ладони в кулаки.
— Спасибо, — сухо сказала она. — Но мы договаривались, что визиты…
— Какие визиты? Я бабушка. У меня права есть, — отрезала Вера Семёновна, усаживаясь в кресло. Она наблюдала, как Ариша, обняв собаку, пошла к журнальному столику, где лежала яркая детская книжка. — Иди ко мне, крошка. Бабушка обнимет.
Ариша проигнорировала её, увлечённо пытаясь открыть книжку. Вера Семёновна нахмурилась.
— Не слушается. Совсем от рук отбилась.
— Она не отбилась, она просто увлечена, — сквозь зубы произнесла Ольга.
— Увлечена непослушанием, — парировала свекровь. — Кирилл говорил, что ты совсем никаких границ не ставишь. Сплошная вседозволенность.
Ольгу затрясло от бессильной ярости. Так вот о чём они говорили с сыном! О её некомпетентности.
Ариша, тем временем, добралась до книжки и, сидя на полу, принялась с восторгом рвать тонкую страничку. Это было её новое «умение» — исследовать мир на прочность.
— Ариша, нет, нельзя, — автоматически сказала Ольга, направляясь к ней.
Но Вера Семёновна была быстрее. Она резко поднялась с кресла, быстрыми шагами подошла к ребёнку и выхватила у неё из рук книжку.
— Тебе говорят, нельзя! — её голос грохнул, как выстрел.
Ариша, ошеломлённая резким движением и криком, замерла на секунду, её личико исказилось от испуга и непонимания, и она громко расплакалась.
— Вот видишь? Совсем невоспитанная! Надо объяснять понятнее! — провозгласила Вера Семёновна и, прежде чем Ольга успела понять, что происходит, резко усадила рыдающую девочку себе на колени, перевернула её и нанесла три резких, звонких шлепка по попе.
Акт насилия совершился в одно мгновение.
Время остановилось. Ольга увидела всё, как в замедленной съёмке: перекошенное от плача личико дочери, напряжённую спину свекрови и собственную руку, летящую вперёд. Крик, который вырвался из её груди, был звериным.
— ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ?!
Она вцепилась в плечо Веры Семёновны и с силой оттащила её от Ариши, почти сбив с ног. Схватила дочь, которая кричала уже в истерике, зажимая маленькими ладонями место, куда пришлись удары, и прижала к себе, бешено трясясь.
Вера Семёновна, пошатнувшись, выпрямилась. На её лице не было ни раскаяния, ни страха. Только удовлетворённое торжество.
— Успокоила. Видишь? Иногда дети только так и понимают.
— Вон! — прохрипела Ольга. Голос у неё срывался, из глаз лились слёзы бешенства и боли. — Сию же секунду вон из моего дома! Вы больше никогда не увидите её! Никогда! Вы тварь! Вы… вы…
Она не могла подобрать слов. Вся её натура, воспитанная в интеллигентной семье, отказывалась выдавать тот поток брани, который клокотал внутри.
— Твой дом? — с презрением протянула Вера Семёновна, поправляя кофточку. — Это ваша общая квартира с моим сыном. А я его мать. И я сделала то, что должна была сделать, раз ты не справляешься. Кирилл меня поблагодарит.
— ВОН!
Ольга, не выпуская из объятий ревущую Аришу, бросилась к входной двери, распахнула её и стояла, указывая взглядом на выход. Взгляд её, полный ненависти, был красноречивее любых приказов.
Вера Семёновна, не спеша, надела туфли, взяла своё пальто.
— Дура ты, — сказала она на прощание, ледяным тоном. — Из дочки человека сделать не сможешь. Сделаешь непутёвую, а потом придёшь ко мне с повинной.
Она вышла. Ольга захлопнула дверь и прижала к себе дочь, которая, истощившись, всхлипывала, уткнувшись мокрым лицом в её шею. Она гладила Аришу по спинке, целовала в макушку, бормотала утешения.
Когда через два часа вернулся Кирилл, Оля сидела в гостиной, Ариша, спокойная, но с красными, опухшими от слёз глазами, спала у неё на руках. Лицо Оли было белым, как бумага, а глаза — двумя тлеющими углями.
— Что опять случилось? — устало спросил он, снимая куртку.
— Твоя мать была здесь, — сказала Ольга ровным, безжизненным голосом. — Она выпорола нашу дочь по-настоящему. Шлепнула по попе, когда та порвала страницу в книжке.
Кирилл замер. На лице его мелькнуло что-то — шок, недоверие, а потом… досада. Всего лишь досада.
— Оля, ну не выдумывай… Наверняка просто шлёпнула слегка, для порядка…
— Для порядка? — переспросила она. Голос начал дрожать, но Оля взяла себя в руки. — Ариша плакала от боли и испуга час. У неё красное пятно. Твоя мать сказала, что сделала то, что должна, раз я не справляюсь. И что ты её поблагодаришь. Поблагодаришь, Кирилл?
Мужчина смотрел на жену и в его глазах шла борьба. Борьба между тем, что он видел перед собой — белой как смерть женой и спящей, заплаканной дочерью — и голосом в голове, голосом матери, который годами вдалбливал: «Я всегда права. Я знаю лучше. Они не понимают, они мягкотелые».
— Ну, может, она перегнула палку… — неуверенно начал он. — Но, Оль, ты же сама виновата! Если бы ты с самого начала не нагнетала, не запрещала ей видеться с внучкой, ничего бы такого не случилось! Мама бы не нервничала! Это твоя принципиальность довела её до крайности!
В тот момент Ольга что-то поняла. Она смотрела на мужчину, своего мужа, отца её ребёнка, и не видела в нём союзника. Видела предателя. Пусть и невольного, но предателя. Он выбрал сторону и это была не их сторона.
Она медленно поднялась, аккуратно переложила спящую Аришу в кроватку в соседней комнате и вернулась. Подошла к Кириллу вплотную.
— Слушай меня внимательно, — сказала она тихо, но так, что каждое слово отпечатывалось у мужа в голове. — Завтра я подаю на развод. Ты можешь говорить что угодно. Можешь оправдывать свою мать, можешь винить меня. Можешь кричать на всех перекрёстках, что я сумасшедшая. Но наш брак закончен. Он закончился в тот момент, когда ты не встал на защиту своей дочери, а начал искать оправдание для человека, который причинил ей боль. Моя дочь никогда больше не увидит эту женщину. И если ты попробуешь оспорить это через суд, я скажу, что твоя мать избила Аришу. Я привлеку психолога, который зафиксирует состояние ребёнка. Я сожгу все мосты, Кирилл. Для неё, — она кивнула в сторону детской, — я сожгу весь мир. Ты понял меня?
Кирилл смотрел на жену, и в его глазах наконец-то появился страх. Он увидел в ней не истеричку, не обиженную женщину, а другую Веру Семёновну. Только более молодую, более отчаянную и с праведной яростью в сердце. Яростью матери.
— Ты… ты с ума сошла… Развод? Из-за такого пустяка?
— Это не пустяк, а пропасть. И мы с тобой по разные её стороны. Упакуй свои вещи, пока Ариша спит. Я не хочу, чтобы она видела тебя здесь завтра.
Она повернулась и пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Руки у неё не дрожали. Боль ещё придёт, она это знала. Но сейчас чувствовала только решимость.
За её спиной раздался глухой стон, а потом звук падающего тела в кресло. Кирилл молчал. Он проиграл в тот момент, когда не нашёл в себе сил сказать «нет» матери. И теперь он терял семью.
Ольга стояла у окна, смотрела на тёмный двор и пила горячий чай. Он обжигал губы, но она почти не чувствовала боли. Она думала о том, что завтра начнётся новая, трудная жизнь. Жизнь разведенки с финансовыми сложностями и жалостью окружающих. Но зато без страха за ребёнка в присутствии близкого человека, без необходимости оправдываться за свою материнскую любовь.
В комнате, на полу лежала та самая плюшевая собака, привезенная Верой Семёновной. Ольга взяла её, посмотрела на дешёвые стеклянные глаза, и выбросила в мусорное ведро без сожаления.
Она знала, что Вера Семёновна не отступит. Еще будут звонки, угрозы, попытки давить через Кирилла, может быть, даже через суд о праве на общение с внучкой. Пусть!
За стеной тихо всхлипнула Ариша. Ольга подошла к ней, чтобы убаюкать, чтобы защитить, чтобы быть рядом. Это было теперь её единственной и самой важной работой на свете.