Они снова сложили нетронутый пакет в багажник и поехали в тот спальный район. Всю дорогу Валентина пыталась дозвониться. Сначала на тот номер, что был у нее. «Абонент временно недоступен». Потом она обзвонила всех, кого только могла придумать: бывших коллег Сергея, общих знакомых, о которых слышала от Аллы мельком. Никто ничего не знал. Телефоны молчали.
Она отчаялась. Сначала просто сидела, сжав кулаки, глядя в одну точку. Потом тихие, сдержанные слезы потекли по ее щекам. Она их даже не вытирала.
— Я не знаю, что делать, — прошептала она. — Где он? На улице уже прохладно, ветер… Он же только родился. У нее же ничего нет! Ни коляски, ни нормальных вещей…
Ей было не жалко Аллу. Алла сделала свой выбор и, видимо, продолжала его делать. Щемящая, острая жалость, граничащая с болью, была к тому маленькому, беспомощному существу, которое теперь было в полной власти этой непутевой, обиженной на весь мир девчонки.
— Успокойся, — тихо говорил Иван, одной рукой управляя машиной, другой сжимая ее холодную ладонь. — Сейчас приедем, все проясним.
Они подъехали к пятиэтажке. Алла снимала комнату в квартире на первом этаже. Ивану даже не пришлось парковаться — он сразу увидел, что окна той комнаты темные. Они все равно вышли, подошли к двери. Валентина долго звонила, потом начала стучать. Из-за соседней двери выглянула пожилая женщина.
— Вы к Алле? Она уехала.
— Куда? — чуть не вскрикнула Валя.
— А кто ее знает. Утром приехала такси, погрузила какие-то сумки и укатила. Ничего не сказала. Квартирантка как квартирантка.
Все. Тупик. Они молча вернулись в машину. Теперь уже и Иван выглядел озадаченным и серьезным. Он завел мотор и медленно поехал обратно, за город.
Они ехали почти час. Валентина уже не плакала, а просто сидела, опустошенная, глядя в темнеющее за окном поле. Все ее страхи, самые черные, казалось, сбывались. Ребенок пропал. И она ничего не могла поделать.
Когда они уже подъезжали к дому, Иван, обычно такой внимательный за рулем, вдруг прищурился.
— Валя, посмотри. У нашей калитки что-то стоит.
Валентина лениво подняла голову. Возле каменного столба, у входа на участок, действительно виднелся какой-то светлый прямоугольный предмет. Сумка? Коробка?
— Может, Галя что вынесла? — без интереса предположила Валя.
Но когда они подъехали ближе и остановились, стало ясно — это нечто другое. Большая, дорогая на вид, белая спортивная сумка на колесиках. Та, в которую обычно складывают форму или снаряжение. Она стояла аккуратно, прямо у калитки, как будто ее привезли и оставили.
Холодный укол тревоги пронзил Валентину. Она резко открыла дверь и вышла. Иван был рядом. Быстро огляделись. Вокруг ни души. Дорога пуста, в соседних домах тихо. Было прохладно, наступал вечер.
Они подошли к сумке. Она была застегнута наполовину. Иван наклонился, потрогал молнию.
— Осторожно, — сказала Валя, хотя не знала, чего бояться.
Он медленно расстегнул главный отсек. Внутри, на мягкой белой подкладке, лежало что-то, закутанное в стопку белоснежных, идеально чистых пеленок. Иван осторожно раздвинул ткань и… оба замерли.
Внутри, крепко сжав крошечные кулачки, сопя во сне, лежал новорожденный младенец. Завернутый в теплый комбинезон и шапочку. Рядом, в сетчатом кармашке сумки, лежала детская бутылочка с молоком и пачка подгузников.
Валентина вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Ее сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Она опустилась на колени на холодную землю, не в силах оторвать взгляда от маленького лица.
— Боже мой… — прошептал Иван. — Это же…
— Он, — выдохнула Валя. — Это он.
Она протянула дрожащие руки, но не решалась взять. Боялась потревожить, сделать что-то не так. Ребенок почувствовал холодный воздух, сморщился и тихо захныкал. Этот звук заставил Валентину действовать. Словно щелкнул какой-то материнский инстинкт, заглушивший панику. Она осторожно, но уверенно подхватила сверток на руки, прижала к себе, стараясь согреть.
— Надо в дом. Быстро. Здесь холодно, — ее голос звучал непривычно собранно.
Иван схватил сумку с оставшимися вещами, открыл калитку. Они почти бегом прошли по дорожке к дому. Галя, увидев их в окно, распахнула дверь, и ее глаза округлились от изумления при виде свертка на руках у Валентины.
— Батюшки… Да что ж это такое?
— Галя, быстро, включите обогреватель в гостиной! И нагрейте воды, может, для бутылочки! — скомандовала Валя, входя в прихожую и снимая обувь одной рукой.
Она прошла в гостиную, опустилась на диван, не выпуская ребенка из рук. Он утих, уютно устроившись в тепле. Только теперь, в свете ламп, Валя смогла его разглядеть. Совсем крошечный. С темным пушком на голове, пухлыми щечками. Совершенно беззащитный.
Иван поставил сумку рядом, опустился на колени перед диваном, смотря то на ребенка, то на Валентину. Его лицо было серьезным, сосредоточенным.
— Надо осмотреть, все ли в порядке, — тихо сказала Валя. Она развернула пеленки. Ребенок был чистый, ухоженный, одет в качественную новую одежду. Ничего не предвещало беды. И тогда ее взгляд упал на внутренний карман сумки. Там торчал сложенный листок бумаги.
Дрожащими пальцами Валя достала его. Это был лист, вырванный из обычной тетради. Почерк был неровным, торопливым.
«Валя. Это мой сын. Твой племянник. Я назвала его Лев. Мне он не нужен. Никогда не был нужен. Я не справлюсь. Я даже с собой справиться не могу. Ты хотела ребенка — вот он. Он твой. Я отказываюсь от него. Не ищи меня. Я уезжаю навсегда. Алла».
Больше ничего. Ни просьб, ни объяснений, ни сожалений. Холодный, жестокий расчет или последний акт отчаяния — Валентина не могла понять.
Она сидела, сжимая в одной руке эту записку, а другой прижимая к себе малыша, и не могла вымолвить ни слова. Шок был слишком велик. Все ее страхи оказались ничтожными по сравнению с этой реальностью. Ей не пришлось искать ребенка. Его бросили к ее порогу. Буквально.
— Что… что нам делать? — наконец выдохнула она, глядя на Ивана растерянными, полными слез глазами.
Иван внимательно прочитал записку. Лицо его стало жестким. Он положил листок на стол, обхватил своими большими ладонями ее руки, держащие ребенка.
— Слушай меня, Валя. Сейчас главное — он. Малыш. Ему тепло, безопасно, он с тобой. Все остальное — потом.
— Но как… Я не могу… Я не готова…
— Никто не готов к такому, — перебил он ее твердо. — Но он здесь. И он нуждается в заботе. А ты… ты умеешь заботиться. Ты уже это делаешь. Посмотри на него.
Она посмотрела. Малыш Лев сморщил носик во сне и чмокнул губами. Сердце Валентины сжалось от невероятной, щемящей нежности.
— Мы справимся, — тихо, но очень четко сказал Иван. — Я буду рядом. Помогу во всем. Мы вызовем врача, чтобы осмотрел его. Позвоним юристу, чтобы разобрались с этим… отказом. И будем решать, что делать дальше. Но я тебя не оставлю. Ни тебя, ни его. Поняла?
Его слова, сказанные без пафоса, просто, по-деловому, но с такой железной уверенностью, стали для Валентины точкой опоры. В мире, который снова перевернулся с ног на голову, появилась хоть какая-то твердая почва. Этот мужчина, который был совершенно чужим еще несколько недель назад, сейчас был здесь. И говорил «мы».
Валентина кивнула, не в силах говорить. Слезы текли по ее лицу, но это были уже слезы облегчения, страха, ответственности и какой-то новой, неизведанной силы.
Галя осторожно вошла с бутылочкой подогретой смеси.
— Держите, Валентина Алексеевна. Я по инструкции сделала, как на пачке.
Валентина взяла бутылочку, попробовала температуру каплю на запястье. Движения ее были еще неуверенными, но уже осмысленными. Она прикоснулась соской к губам малыша. Он инстинктивно открыл ротик и начал сосать. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим посапыванием и звуком кормления.
Иван сидел рядом на диване, положив руку на плечо Валентины, и смотрел на эту картину. В его взгляде не было ни сомнения, ни раздражения, а только решимость. И что-то еще, очень теплое, что заставляло Валю верить, что, возможно, вот так, с этого самого момента, и начинается та самая новая жизнь. Не та, о которой она мечтала, а та, которая оказалась нужнее.
*****
Прошло три года.
Сад у дома Скобцевых, теперь уже Кручининых, не узнать. Там, где были заросли и бурьян, теперь цвели розы, высаженные рукой Марии Петровны, матери Ивана. Она переехала сюда сразу после свадьбы сына и нашла в тишине и хлопотах лекарство от тоски. Сейчас она сидела в беседке, наблюдая, как по дорожке на трехколесном велосипеде неуверенно катится карапуз с темными, кудрявыми волосами.
— Левушка, осторожнее, солнышко! — ласково окликнула она.
Мальчик, Лев, оглянулся и широко улыбнулся, показывая несколько мелких молочных зубов. Он был удивительно спокойным и солнечным ребенком. Дом, наполненный наконец-то тем теплом, о котором все так мечтали, подарил ему чувство безопасности.
На крыльце, прислонившись к косяку, стояла Валентина. Она смотрела на сына, и в ее глазах светилось глубокое, выстраданное счастье. На пальце блестело простое золотое кольцо. Их с Иваном свадьба была тихой — только самые близкие в той же самой гостиной. Алексей Павлович, в чистеньком костюме, в один из своих ясных дней, четко сказал: «Благословляю». Это было самым дорогим подарком.
Официальное усыновление прошло через полтора года после того, как Алла, как и обещала, оформила нотариальный отказ. Все это время Валентина и Иван боролись. Сначала был суд по определению места жительства ребенка, пока Аллу разыскивали. Ее так и не нашли. Следы терялись где-то на юге. Ходили слухи, что она уехала с каким-то дальнобойщиком за границу. Для Валентины она перестала существовать, оставив после себя лишь чувство горького недоумения и… спасительной пустоты.
Юрист Валентины оказался гением. Доказать права на клинику «Дентал-Сервис» по старым договорам и распискам отца не составило труда. Сергею был предложен жесткий, но справедливый вариант: выкуп его доли по оценке независимых экспертов. Деньги были немалые, но это была не стоимость «дела жизни», а цена оборудования и клиентской базы. Бренд, который он так лелеял, пришлось сменить.
Сергей Федорович Бабичев продал свою долю. Сначала хотел открыть новую клинику, но пыл быстро угас. Деньги, полученные от выкупа, таяли — часть ушла на долги, накопленные за время отношений с Аллой, часть он попытался вложить в неудачный франчайзинг. Сейчас он работал старшим врачом в крупной сетевой стоматологии. Хороший специалист, ценный сотрудник, но уже не хозяин. Он женился во второй раз и они с женой ждали ребенка. Иногда, очень редко, он звонил Валентине — поздравить Льва с днем рождения. Разговор всегда был коротким и вежливо-неловким. Он получил свой урок, и, кажется, усвоил его. Несчастным его не назовешь, но тем блеском, той самоуверенностью в нем больше не было. Он стал просто человеком, который работает.
Алексей Павлович угасал медленно и почти не заметно для дома, где его любили. Он все чаще путал имена, мог часами сидеть с альбомом марок или смотреть в окно. Но в его спутанной памяти прочно жили три человека: «Валя», «Иван» и «Лёва». Последнего он обожал, позволял теребить свою профессорскую бороду и называл его не иначе как «наследник престола». Он умер тихо, во сне, прошлой осенью. Похоронили его рядом с Инной Витальевной. На похоронах Валентина плакала, прощаясь не только с отцом, но и с той огромной, сложной, полной тайн частью своей жизни, которая окончательно закрылась. С собой она унесла прощение. И к отцу, и к матери. Они были несчастными людьми, сломавшими чужую жизнь и свою собственную. Расплата нашла их в болезнях и ранней смерти. Этого было достаточно.
Галя так и осталась в доме. Но теперь она была не домработницей, а почти членом семьи, «тётей Галей» для Льва. Валентина оформила ей официальную, хорошую зарплату, медицинскую страховку. Галя цвела от такого уважения и хозяйничала с удвоенным рвением. Она нашла свое место и покой.
Подруга Таня из Италии сначала ворчала, что Валя «закопала себя в деревне», но, прилетев в гости и увидев ее с Иваном и Левой, развела руками: «Ну, дура я, прости. Ты все сделала правильно. Он на тебя смотрит, как на икону». Теперь они общались по видеосвязи, и Лев показывал тете Тане свои рисунки.
Иван… Иван стал тем фундаментом, на котором выстроилась эта новая жизнь. Он не пытался заменить Льву отца — он просто им стал. Медленно, день за днем. Первые бессонные ночи, первые колики, первые «агу». Он брал мальчика на руки, качал, рассказывал ему о грузовиках и кораблях, строил во дворе песочные замки. Его транспортный бизнес стабилизировался, он смог перестроить график, чтобы больше быть дома. Иногда вечером, когда Лев засыпал, он обнимал Валентину и говорил: «Знаешь, а я даже благодарен той твоей… сестре. Она принесла нам самое главное».
Валентина не вернулась в стоматологию. Клинику она продала, вложив деньги в надежные активы. Она открыла маленький, уютный семейный центр в соседнем городке — место, где мамы с детьми могли выпить кофе, а дети — поиграть под присмотром. Место, где всегда пахло яблочной шарлоткой и добротой. Это было ее дело, ее тихое, мирное поле.
Однажды летним вечером они все собрались в саду — Валя, Иван, Лёва, Мария Петровна. Галя вынесла самовар. Лев, загорелый и сбитый, как теленок, пытался ловить бабочек сачком.
— Мама, смотри! — закричал он, и это слово, чистое и искреннее, звучало как итог и как начало.
Валентина посмотрела на Ивана. Он улыбался своей спокойной, немного усталой улыбкой и держал ее руку. Она думала о странных путях, которыми жизнь приводит нас к нашему счастью. Через боль, предательство, раскопки прошлого. Через холодные больничные коридоры и записки, оставленные в сумке. Через тихое мужество и готовность принять чужую боль как свою.
Она не нашла свою «настоящую» мать, Марию Ордынцеву. Та, кажется, навсегда осталась в том темном мире, куда ушла много лет назад. Но Валентина обрела семью. Ту, которую создала сама. Из человека, который ее любит. Из ребенка, который ей доверился. Из людей, которые остались рядом.
Лев добежал до нее и уткнулся липкой от варенья щекой в ее колени. Она погладила его по волосам. Все было так, как должно было быть. Не идеально, не как в сказке. Но — прочно, честно и по-настоящему. И это было самое прекрасное, что у нее когда-либо было.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.