— Вик, ну ты чего, правда не видишь? — Вадим стоял посреди коридора в носках разного цвета и держал в руках рулон пакетов для мусора, как знамя. — Мы живем вместе. Значит, это общий дом. А в общем доме у мужчины должен быть голос.
Вика в этот момент как раз вытирала с зеркала в прихожей отпечатки чьих‑то пальцев. Отпечатки были свежие, жирные и наглые. Точно такие же, как идеи Вадима о «голосе мужчины», который почему-то всегда включался ровно тогда, когда речь шла про Викины деньги, Викину квартиру и Викины границы.
Она посмотрела на зеркало, потом на Вадима. В отражении он выглядел особенно убедительно: мужчина с флагом из мусорных пакетов, готовый отстоять свои права на территорию.
«Ну конечно, — подумала Вика. — Как только женщина закрывает ипотеку и делает ремонт, где-то в воздухе начинает зудеть сигнал тревоги: срочно найти того, кто объяснит ей, что она всё делала неправильно».
— Голос? — спокойно переспросила Вика, будто уточняла, какой режим стирки выбрать. — А у тебя он где был, когда я вчера продукты оплачивала? На кассе, между прочим, он молчал и даже не кашлянул.
Вадим поморщился. Он не любил кассы. Там цифры становились слишком конкретными, и романтика совместной жизни превращалась в чек длиной с простыню.
— Ты опять про деньги, — произнес он тоном человека, которого пытаются втянуть в низменное. — Деньги — это инструмент. А отношения — это духовная близость.
«Духовная близость, — повторила Вика про себя. — Вот бы коммунальщикам так сказать. “Ребята, отопление — это инструмент. А я вам духовно близка. Считайте, что оплачено”».
Она прошла на кухню. Кухня была маленькая, зато своя. Когда-то Вика мечтала о большой кухне — такой, где можно поставить остров, барные стулья и красиво раскладывать авокадо. Но жизнь, как обычно, выбрала бюджетный сценарий: кухню дали «как есть», а островом стал стол, который она покупала в рассрочку и два месяца платила за него по чуть-чуть, как за подписку на спокойствие.
На столе лежали квитанции: свет, вода, капремонт, интернет. Аккуратной стопкой, потому что Вика любила порядок, даже если порядок заключался в том, что деньги уходят, а ты просто фиксируешь это документально.
Вадим прилип к дверному косяку, как неудачная наклейка.
— Я, между прочим, пакеты купил, — напомнил он. — Не забывай. И вообще, ты могла бы не так демонстративно мне это выговаривать. Я же не какой-то иждивенец.
«Смешно, — подумала Вика. — Иждивенцы обычно хотя бы честно выглядят иждивенцами. А этот считает себя стратегическим партнером».
Вадим поселился у нее незаметно. Сначала «просто переночую», потом «мне тут ближе к работе», потом «у мамы ремонт, там невозможно». Ремонт у мамы длился уже третий год и имел странную особенность: он начинался каждый раз, когда Вика намекала, что взрослому мужчине неплохо бы жить отдельно.
Сначала Вика воспринимала всё как милую бытовую притирку. Ну оставил кружку в раковине — бывает. Ну носки на батарее — тоже бывает. Ну съел последнее яблоко, которое она берегла на работу — ну ладно, яблоко не ребенок.
Но потом яблоко стало символом. Потому что вместе с яблоком исчезла логика: Вика покупала — Вадим потреблял — Вадим объяснял, что потреблять это нормально, потому что «в отношениях не считают».
Считать Вика умела. У нее работа была такая: цифры, отчеты, бюджеты. И хуже всего было не то, что она считала деньги. Хуже было, что она начала считать раздражение. А раздражение — это вообще-то валюта, которая с годами дорожает.
1. Как всё стало «наше»
Первые две недели Вадим был идеален. Он даже выносил мусор. Правда, каждый раз с видом героя, которого отправляют на фронт без бронежилета.
— Ну я пошел, — говорил он, беря пакет. — Хотя вообще-то мужчина не должен заниматься такими мелочами. Это женская энергия должна поддерживать дом.
Вика тогда смеялась. Ей казалось, это шутка. Потом она поняла: нет, это лекция.
Через месяц у Вики на полке в ванной появилась Вадимова бритва. Бритва заняла место, где раньше стоял ее крем, который она покупала раз в полгода и берегла, как стратегический запас. Теперь крем пришлось переставить на подоконник, и он стал жить там, как изгнанник.
— Ты могла бы купить второй крем, — сказал Вадим. — А то у тебя всё впритык. Надо мыслить шире.
«Шире, — мысленно повторила Вика. — Это как ты мыслишь: широко разложиться на чужой территории и считать это проявлением любви».
Потом он попросил ключи.
— Ну что я, каждый раз буду звонить тебе? — обиженно сказал Вадим. — Мы же взрослые люди. Доверие — основа.
Вика дала ключи. Не потому что хотела, а потому что устала объяснять, почему не хочет. Усталость — вообще хороший инструмент манипуляции: тебя не убеждают, тебя просто доводят до состояния «ладно, только отстань».
И вот теперь он стоял в коридоре и говорил «общий дом», как будто у них была не квартира в панельке, а семейное имение с гербом и фамильной библиотекой.
— Вадим, — сказала Вика, раскладывая квитанции по порядку. — Давай так. Если это общий дом, то и расходы общие. Согласен?
— Ну конечно, — кивнул Вадим слишком быстро. — Я за справедливость.
— Отлично. Тогда ты оплачиваешь интернет и половину коммуналки. С сегодняшнего дня.
Вадим заморгал. Его справедливость была теоретической. На практике справедливость обычно оплачивала Вика.
— Подожди, — он сделал шаг назад, будто увидел счет за стоматологию. — Я сейчас не могу. У меня нестабильность. Я в поиске нового проекта.
— Третий месяц.
— Да что ты придираешься? — Вадим повысил голос. — Ты не понимаешь, как устроен рынок. Там связи, там стратегия…
— Там работа, — перебила Вика. — И зарплата. И ответственность. И взрослость.
Вадим сжал пакеты так, что они жалобно захрустели.
— Вот видишь, — сказал он победно. — Ты меня не поддерживаешь. Ты меня принижаешь. А потом удивляешься, что у тебя отношения не складываются.
Вика закрыла глаза на секунду. Она вдруг ясно увидела: вот он, типичный разговор из будущего. Они будут обсуждать «поддержку», пока она оплачивает всё. А если она перестанет — окажется, что она «меркантильная».
Это был такой семейный аттракцион: мужчина ест буженину, женщина платит за коммуналку, а виновата женщина.
2. Мелкие бытовые войны
Проблемы начались не с крупных конфликтов. Крупные конфликты всегда выглядят драматично, их легко заметить. А вот мелкие — они как песок в обуви: сначала терпимо, потом хочется снять кожу с ног.
Вадим стал менять пространство под себя.
Он переставил Викину сушилку для белья в комнату, потому что «в ванной она портит эстетику».
— Ты знаешь, что такое эстетика? — спросил он, держа сушилку, как трофей.
Вика посмотрела на его футболку с вытянутым воротом, на джинсы, которые просили пощады, и на носки, которые жили отдельной жизнью.
— Я знаю, — сказала она. — Это когда белье сохнет, а не пахнет сыростью.
Он повесил свою куртку на Викину вешалку так, что ее пальто стало напоминать человека, которого вытеснили с рабочего места.
— Я просто оптимизировал, — объяснил Вадим. — У тебя тут всё нерационально.
Оптимизировал он и холодильник. Вика любила, чтобы всё было логично: молочное на одной полке, овощи в ящике, готовое — отдельно. Вадим же жил по принципу «где упало, там и место».
Однажды Вика открыла холодильник и обнаружила, что рыба лежит рядом с тортом. Вика не была гурманом, но даже она понимала: это какой-то новый уровень гастрономической философии.
— Вадим, — позвала она. — Ты в курсе, что торт пахнет рыбой?
— Ну и что? — отозвался он из комнаты, не отрываясь от телефона. — Раньше же люди ели и ничего. Сейчас все слишком нежные.
«Нежные, — подумала Вика. — Это когда хочешь, чтобы торт пах тортом. Какая избалованная женщина».
Потом начались истории с водой. Вадим любил душ. Долго. Медитативно. Как будто вода должна была смыть с него ответственность за жизнь.
Вика заметила это по счетчикам. Она, конечно, не ставила камеры наблюдения, но цифры не врали: расход воды стал как у мини-санатория.
— Ты там что делаешь? — спросила она как-то вечером, когда Вадим в очередной раз пропал в ванной минут на сорок.
— Думаю, — серьезно сказал Вадим. — Мужчина должен думать в тишине.
«Думай, — мысленно согласилась Вика. — Только желательно не на мои деньги».
А еще была стиральная машина. Вика всегда стирала аккуратно: сортировала цвета, не перегружала барабан, использовала нормальные средства. Вадим же считал, что «это всё маркетинг». Он кинул в машинку свои джинсы вместе с белыми полотенцами.
После стирки полотенца приобрели философский оттенок серости. Такой, знаете, «жизнь — это боль, но мы держимся».
— Видишь? — сказал Вадим. — Нормально. Они просто стали… более практичными.
Вика стояла с полотенцем в руках и думала, что практичность — это прекрасное оправдание для любой фигни. Практично не мыть посуду. Практично не платить за коммуналку. Практично жить у женщины, которая «сама справится».
Вика в эти моменты пыталась быть мудрой. Она говорила себе: «Не раздувай. Все притираются. Главное — любовь». Но любовь у нее почему-то постоянно упиралась в бытовые расходы.
Вадим при этом любил рассуждать о том, что женщины слишком требовательны.
— Вы всё хотите контролировать, — говорил он, развалившись на диване. — А мужчине нужна свобода.
— Свобода от оплаты интернета? — спрашивала Вика.
— Свобода от мелочей, — отвечал он, делая вид, что это философия, а не паразитизм.
3. Финансовая романтика
Самое смешное было в том, что Вадим не был злодеем в привычном смысле. Он не орал каждый день, не бил посуду, не устраивал сцен ревности. Он просто… жил. На готовом. И считал, что это нормально.
Однажды Вика пришла с работы и увидела на кухонном столе новую колонку. Не маленькую. Не дешевую. Такую, которая умеет разговаривать, петь и, судя по размеру, еще и платить за ипотеку.
— Это что? — спросила Вика.
— Это для атмосферы, — сияя, сказал Вадим. — Я взял по акции. В рассрочку. На себя.
У Вики внутри что-то хрустнуло.
— На себя? — уточнила она.
— Ну да. Я же не могу на тебя вешать расходы, — сказал Вадим с достоинством человека, который только что совершил подвиг.
— Вадим, — Вика старалась говорить спокойно. — А коммуналку ты не можешь оплатить «на себя»?
— Коммуналка — это скучно, — отмахнулся Вадим. — А колонка — это инвестиция в качество жизни. Мы же живем один раз.
«Живем один раз, — подумала Вика. — Особенно я. Потому что если дальше так пойдет, второго раза мне не дадут — я просто не доживу до пенсии на этих счетах».
Через два дня пришло СМС: «Списание по рассрочке — 2 499 рублей». Вика увидела сообщение случайно, когда Вадим попросил её телефон «позвонить маме», потому что у него «что-то сеть шалит».
Вика не стала устраивать сцену. Она просто запомнила цифру. Она вообще стала запоминать цифры. Это было, наверное, самым страшным: когда в отношениях начинаешь вести внутреннюю бухгалтерию.
Потом Вадим начал «просить одолжить». Сначала тысячу «до завтра». Потом пять «до зарплаты». Потом «у друга срочно проблема, надо помочь, я тебе верну».
Вика давала. Не потому что верила, что он вернет. А потому что ей казалось: вот сейчас он встанет на ноги, и всё наладится. А если не дать — она вроде как «не поддержала».
Но однажды Вика открыла приложение банка и увидела, что в этом месяце она перевела Вадиму почти двадцать тысяч. Мелкими суммами, как каплями. И эти капли сложились в приличную лужу.
Вика сидела на кухне, смотрела на экран и думала: «Интересно, если бы я каждый месяц переводила двадцать тысяч себе на отдельный счет, я бы уже отдыхала где-нибудь на море. А так я отдыхаю только в момент, когда Вадим засыпает и перестает говорить».
4. «Мама приедет»
Фраза «мама приедет» прозвучала как объявление войны.
Вадим сказал это буднично, как будто речь шла о доставке воды.
— Мамка решила на недельку к нам, — сообщил он вечером, разуваясь. — У нее там трубы будут менять.
Вика замерла с пакетом из магазина. В пакете был сыр, йогурты, хлеб, кофе. Всё то, что Вадим любил есть, но не любил покупать.
— К нам? — переспросила Вика.
— Ну да. Она же не чужая. И потом, ей одной тяжело. Я мужчина, я должен заботиться о матери.
«Заботиться, — мысленно повторила Вика. — Прекрасно. А о коммуналке кто будет заботиться? Тоже мать?»
— Вадим, — сказала Вика медленно. — У меня однокомнатная квартира. Здесь не “к нам”. Здесь “ко мне”.
— Вот, — мгновенно обиделся Вадим. — Опять твое “мое”. У тебя психология одиночки. Мы же пара.
— Пара — это когда вдвоем принимают решения, — ответила Вика. — А ты меня ставишь перед фактом.
— Я не ставлю, я информирую, — поправил Вадим. — И вообще, мама — человек простой. Она не будет мешать. Она даже поможет: суп сварит, порядок наведет. Тебе полезно.
Вика представила, как по её кухне ходит чужой человек, открывает шкафы, перекладывает посуду «как правильно», рассказывает, что Вика «не умеет создавать уют». И всё это под музыку из Вадимовой колонки, которая будет радостно объявлять: «Включаю плейлист “Семейное счастье”».
— Нет, — сказала Вика.
— Что значит “нет”? — Вадим аж выпрямился. — Ты не можешь запретить мне привезти маму. Я здесь живу.
И вот тут Вика впервые почувствовала, что спор уходит куда-то очень опасно. Потому что это было не про маму. Это было про границы. Про то, что Вадим постепенно присваивал её жизнь.
Он уже говорил «у нас дома», уже планировал «снести стену», уже рассуждал, что «кровать надо выкинуть». Теперь он хотел привести сюда третьего человека. И если Вика проглотит это, дальше будет хуже.
Вика поставила пакет на стол. Достала йогурт, открутила крышку и стала есть прямо так, из банки. Не потому что голодная. А потому что ей нужен был жест, который возвращает реальность: вот йогурт, вот ложка, вот кухня. А вот мужчина, который считает, что может распоряжаться чужой квартирой.
— Вадим, — сказала она ровно. — Твоя мама сюда не переезжает. Даже на неделю.
— Тогда я сам уйду! — выпалил Вадим, явно ожидая, что Вика испугается и скажет: «Нет-нет, прости, конечно, пусть мама живет».
Вика подняла глаза.
— Хорошо.
Вадим замолчал. Он не ожидал.
— В смысле “хорошо”? — переспросил он.
— В прямом. Если тебе важнее устроить маме гостиницу за мой счет, чем уважать мои границы, то да — уходи.
Вадим начал ходить по кухне.
— Ты жестокая. Ты бесчеловечная. У тебя сердца нет. Мама — святое.
— Святое — это не лезть в чужую квартиру без приглашения, — сказала Вика.
— Ты меня унижаешь! — Вадим повысил голос. — Ты меня выставляешь каким-то…
— Каким? — Вика чуть наклонила голову. — Живущим за чужой счет?
Вадим остановился.
— Ну вот, — прошипел он. — Всё. Понял. Ты меня не уважаешь. Ты думаешь, я ни на что не способен. А я, между прочим, мужчина. И у меня права есть.
— Какие права? — устало спросила Вика.
— Законные! — Вадим ткнул пальцем в воздух, словно там висела статья кодекса. — Я здесь живу. Я вложился. Я покупал… пакеты! И вообще, мы ведем совместное хозяйство.
Вика посмотрела на рулон пакетов. Рулон был толстый, добротный. Практически фундамент для притязаний на недвижимость.
— Вложился… пакетами, — повторила она. — Вадим, ты серьезно сейчас?
Он был серьезен. Более того — он был вдохновлен. Видимо, внутри него проснулся юрист, который дремал под слоем инфантильности.
— Я могу доказать, что мы жили как семья, — заявил Вадим. — И тогда…
— Тогда что? — спросила Вика.
Вадим замялся, потому что до конца он не знал. Он просто чувствовал: где-то там, в мире, есть справедливость, которая должна дать ему кусок Викиной квартиры. И желательно без усилий.
Вика впервые за весь разговор улыбнулась. Тихо, безрадостно.
— Тогда ты можешь доказать это маме, — сказала она. — А мне доказывать не надо. Мне достаточно того, что я вижу каждый день.
5. Бытовой саботаж
После отказа с мамой Вадим стал вести себя как человек, которому отказали в наследстве. Он не ушел. Он выбрал стратегию «наказания».
Вика заметила это по мелочам.
Он перестал выносить мусор. Пакеты стали копиться у двери, как немые упреки.
Он стал оставлять посуду «на потом». Раковина превращалась в музей тарелок. Вика пыталась не мыть за ним принципиально, но выдерживала максимум сутки: ей было неприятно жить в грязи.
«Вот так и воспитывают женщину, — думала она, оттирая сковороду. — Не кнутом, не пряником — раковиной».
Он начал «забывать» покупать туалетную бумагу. Вика однажды пришла в ванную и обнаружила пустую втулку. И записку на салфетке: «Купи, пожалуйста. Я был занят».
Занят он был лежанием на диване и просмотром видео о том, как «женщины разрушают мужчин своей меркантильностью».
Вика слушала это фоном, пока готовила ужин, и в голове крутилась одна мысль: «Если бы мне платили за каждый раз, когда я слышу слово “меркантильность”, я бы уже погасила кредит за гарнитур досрочно».
Однажды Вика пришла с работы и увидела на столе банку с надписью маркером: «ОБЩИЙ ФОНД».
В банке лежали две монеты по десять рублей и одна по пять.
— Это что? — спросила Вика.
Вадим вышел из комнаты, довольный собой.
— Я решил начать формировать наш бюджет, — торжественно сообщил он. — Чтобы ты перестала пилить. Вот. Я положил деньги.
Вика молча посмотрела на банку. Пятнадцать рублей. Общий фонд. В квартире, где только коммуналка могла быть четыре тысячи, а продукты — десять в неделю.
— Ты издеваешься? — спокойно спросила Вика.
— Нет, — обиделся Вадим. — Это символ. Начало. Ты же всегда говоришь: “Начни с малого”.
— Я говорила это про спортзал, — сказала Вика. — А не про содержание взрослого человека.
Вадим оскорбился и ушел обратно на диван. Банка осталась на столе как памятник тому, что иногда люди путают символы с реальностью.
6. Друзья, которые говорят правду
Вика не любила жаловаться подругам. Ей казалось, что жалобы — это слабость. Но однажды она встретилась с Леной, и Лена увидела Вику по глазам.
Они сидели в кафе рядом с Викиной работой. Вика заказала суп и салат, Лена — пирожное и чай. И пока официант уходил, Лена спросила:
— Ты чего такая… напряженная? У тебя вид как у человека, который дома живет не с мужчиной, а с налоговой.
Вика усмехнулась. Примерно так.
— Понимаешь, — сказала она, помешивая суп. — Он хороший. Иногда. Но… он как будто постепенно занимает всё пространство. И еще денег постоянно нет. И теперь он говорит, что у него права на мою квартиру.
Лена чуть не подавилась чаем.
— Какие права? Он кто тебе?
— Никто, — честно сказала Вика. — Ухажер. Сожитель.
Лена откинулась на спинку стула.
— Вик, ты только не обижайся, — сказала она. — Но ты его не любишь. Ты его терпишь. И это разные виды страданий.
Вика хотела возразить, но не смогла. Потому что Лена попала в точку. Любовь не должна ощущаться как необходимость постоянно отстаивать свою территорию.
— Мне страшно, — призналась Вика. — Не то что он меня обидит. А то что я увязну. Что пройдет год, два, а он так и будет… жить. И командовать. И маму привезет. И я привыкну.
— Так не привыкай, — просто сказала Лена. — Ты же не коврик у двери.
Вика улыбнулась. Слова были простые, но почему-то очень нужные.
— Он еще и про закон говорит, — добавила Вика. — Мол, раз жили вместе, то…
— Вик, — Лена наклонилась ближе. — Не знаю, что там у него за закон в голове, но ты лучше не тяни. Потому что чем дольше он у тебя живет, тем больше он будет считать, что имеет право.
Вика кивнула. Внутри нее как будто щелкнул выключатель. Она вдруг поняла: ждать «когда он изменится» — это как ждать скидку на коммуналку. Надежда есть, но на нее лучше не строить жизнь.
7. Попытка «закрепиться»
Через неделю Вадим пришел домой с папкой.
— Нам надо поговорить, — сказал он торжественно.
Вика сидела на кухне с ноутбуком и пыталась разобраться с рабочими отчетами. У нее был сложный проект, и она мечтала только об одном: чтобы дома её не ждали новые задачи.
— Говори, — устало сказала она.
Вадим положил папку на стол.
— Я решил, что нам надо оформить наши отношения правильно, — заявил он. — Чтобы у нас было всё по-человечески.
Вика подняла бровь.
— Ты сделал предложение?
— Нет, — быстро сказал Вадим. — Ты не так поняла. Я про… быт. Про совместное проживание. Я хочу временную регистрацию. На год. Это же просто формальность.
Вика почувствовала, как у нее внутри холодеет.
«Вот оно, — подумала она. — Пошла тяжелая артиллерия».
— Зачем тебе регистрация? — спросила Вика.
— Ну как зачем? — Вадим развел руками. — Мне на работу надо. И вообще, мне спокойнее будет. А тебе что, жалко? Ты же говоришь, что любишь меня.
Вика смотрела на него и думала, что любовь — это, конечно, хорошо. Но любовь не должна оформляться через МФЦ.
— Вадим, — сказала она. — Нет.
— Почему? — мгновенно вспыхнул он. — Ты мне не доверяешь?
— Я доверяю себе, — ответила Вика. — И своей голове. Нет.
Вадим начал кричать. Не истерично, а так, как кричат люди, когда понимают, что их план не сработал.
— Ты что, считаешь меня каким-то мошенником?! — орал он. — Я к тебе со всей душой! Я тут живу! Я тут ем! Я тут сплю! Это тоже вклад!
— Есть — не вклад, — спокойно сказала Вика, хотя внутри у неё уже кипело. — Есть — это расход.
Вадим ударил ладонью по столу. Стол дрогнул. Вика вспомнила, как платила за него в рассрочку, и подумала: «Еще раз ударишь — будешь платить сам. И за стол, и за последствия».
— Тогда я уйду! — снова закричал Вадим. — Но ты потом пожалеешь! Ты останешься одна!
— Хорошо, — сказала Вика.
Он замолчал. Снова. «Хорошо» было для него самым страшным словом. Оно означало, что манипуляция не работает.
Вадим сменил тон, стал мягким.
— Вик, ну мы же взрослые люди, — ласково сказал он. — Я же не прошу тебя переписать квартиру. Просто регистрация. Мне нужно ощущение стабильности. Я мужчина, мне важно чувствовать, что меня принимают.
Вика смотрела на него и думала: «Стабильности ему нужно. А мне что нужно? Чтобы меня не выселяли из моей собственной жизни».
— Вадим, — сказала она тихо. — Ты хочешь стабильности? Найди работу. Сними жилье. Плати за себя. Это стабильность.
Он снова стал злым.
— А-а-а, вот оно что! — усмехнулся Вадим. — Ты хочешь, чтобы я ушел. Чтобы у тебя всё было “твое”. Ну ладно. Только знай: ты так и останешься одна со своими квитанциями.
Вика посмотрела на квитанции. Они лежали аккуратно. Квитанции, в отличие от людей, не пытались отжать у нее квадратные метры. Они просто требовали оплаты.
— Лучше с квитанциями, чем с тобой, — неожиданно для себя сказала Вика вслух.
И тут она поняла: сказала правду.
8. Поворот: Вика выключает «спонсора»
На следующий день Вика сделала две вещи.
Первое: поменяла пароль от вайфая.
Второе: перестала покупать «на двоих».
Она не объявляла об этом торжественно. Не читала лекций. Не устраивала собрание с повесткой дня. Она просто пошла в магазин и купила ровно то, что нужно ей: овощи, курицу, кофе, йогурты, хлеб, немного сладкого — чтобы жизнь не была совсем сухой. И всё это сложила в холодильник на свои полки.
Вадим вечером открыл холодильник и завис.
— А где… нормальная еда? — спросил он.
— Нормальная еда — это то, что я ем, — спокойно сказала Вика, наливая себе чай. — А то, что ты называешь нормальной, можешь купить сам.
Вадим смотрел на нее так, будто она отключила кислород.
— Ты что, решила меня голодом морить? — возмутился он.
— Я решила перестать быть твоей кассой, — ответила Вика.
Вадим начал ходить по кухне кругами.
— Это издевательство. Это психологическое насилие. Женщина должна кормить мужчину.
— Мужчина должен кормить себя сам, — сказала Вика. — И оплачивать интернет.
Он полез в телефон, начал демонстративно листать что-то.
— Вот, — сказал он. — Я читаю: “Если люди живут вместе, ведут хозяйство…” Значит, у меня есть права.
— У тебя есть право купить себе еду, — сказала Вика. — И право уйти.
Вадим ушел в комнату, хлопнув дверью. Доводчик у Вики был только на входной двери, а межкомнатные двери жили по принципу «как ударят — так и будет».
Через десять минут Вика услышала, как он звонит кому-то.
— Мам, представляешь? — жалобно говорил Вадим. — Она меня унижает. Она мне даже есть не дает… Да, да, я тебе говорил… Нет, она не понимает… Да, квартира ее… но мы же живем вместе…
Вика сидела на кухне и слушала этот спектакль. И думала, что мама у него, конечно, всегда была в курсе. Она была как штаб поддержки. И если штаб сказал «давить», Вадим давил.
На следующий день мама позвонила Вике сама. Номер был незнакомый, но Вика взяла — потому что воспитание, потому что «вдруг что».
— Вика? — голос был бодрый, уверенный, такой, который не спрашивает, а объявляет. — Это мама Вадима. Нам надо поговорить.
«Надо, — подумала Вика. — Вот это слово “надо” вообще сколько вреда в мире принесло».
— Слушаю, — ответила Вика.
— Я не понимаю, что у вас происходит, — сказала мама. — Но ты ведешь себя неправильно. Мужчину нельзя унижать. Мужчина — голова.
Вика смотрела на чайник. Чайник тихо кипел. Его поведение было предсказуемым и честным.
— А женщина кто? — спросила Вика.
— Женщина — шея, — уверенно сказала мама. — Но шея должна поддерживать голову, а не выкручивать ее.
Вика почти рассмеялась. Потому что голова в ее случае лежала на диване и требовала регистрации.
— Скажите, — спокойно спросила Вика. — А вы не хотите поддержать голову финансово? Интернет оплатить, например?
Мама замолчала на секунду. Потом сказала холоднее:
— Ты грубая. Я вижу, почему у тебя не сложилось в первом браке.
Вика почувствовала, как внутри у нее поднимается волна. Но она не сорвалась. Она просто сказала:
— Пусть Вадим собирает вещи и едет к вам. Раз вы так хорошо знаете, как должно быть.
— Он взрослый человек, — отрезала мама. — И ему нужна женщина рядом.
— Пусть найдет другую, — спокойно сказала Вика. — У меня квартира, а не благотворительный фонд.
Она сбросила вызов. И впервые за долгое время почувствовала не вину, а облегчение. Как будто из комнаты вынесли тяжелый шкаф, который стоял не на месте.
9. Последняя попытка захвата
Вадим понял, что деньги кончились, еда кончилась, а терпение у Вики — тоже. И тогда он решил перейти к плану «закрепиться через давление».
Он начал говорить о ремонте.
— Эта кухня устарела, — сказал он однажды, ковыряя вилкой курицу. Курицу, кстати, он ел — потому что Вика не выдержала и всё же приготовила на двоих: привычка заботиться сильнее здравого смысла. — Надо менять фасады. И технику нормальную.
— Техника нормальная, — ответила Вика. — И фасады меня устраивают.
— Тебя всё устраивает, потому что ты боишься перемен, — сказал Вадим. — А я, как мужчина, хочу развития.
— Развивайся, — сказала Вика. — Иди на работу.
Он обиделся. Но не остановился.
Через пару дней он привел «друга». Друг был лысоватый, в кожаной куртке и с лицом человека, который умеет разговаривать так, что у людей пропадает желание спорить.
— Это Саша, — сказал Вадим. — Он юрист. Он нам сейчас всё объяснит.
Вика стояла в коридоре и смотрела на Сашу. На его ботинки, которые оставили грязные следы на коврике. На его уверенную осанку. На то, как он сразу прошел в комнату, не спрашивая разрешения.
«Ну конечно, — подумала Вика. — Вадим не может просто уйти. Ему надо устроить спектакль, чтобы выйти победителем. Даже если победа — это вынести свои трусы под аплодисменты мамы».
— Вика, — начал Саша, усаживаясь на диван, как у себя дома. — Ситуация такая: вы ведете совместное хозяйство, он проживает здесь. Есть определенные моменты…
— Моменты такие, — перебила Вика. — Он здесь не зарегистрирован. Договор аренды не заключен. Собственник — я. Добрачная квартира. Какие моменты?
Саша улыбнулся. Улыбка была профессиональная. Такая, которую тренируют перед зеркалом.
— Никто не говорит, что это его квартира, — сказал он. — Но есть вопрос вложений.
— Вложения в виде пакетов для мусора? — спросила Вика.
Вадим дернулся.
— Не надо сейчас сарказма, — сказала он. — Это серьезно.
— Это серьезно? — Вика посмотрела на него. — Хорошо. Давай серьезно. Саша, сколько Вадим вложил в эту квартиру? Ремонт оплачивала я. Мебель оплачивала я. Коммуналку оплачиваю я. Продукты — в основном я. Единственное, что он реально вложил — это свои вещи. И то они занимают половину шкафа.
Саша кашлянул.
— Вика, вы поймите, — начал он мягче. — Конфликт можно решить по-хорошему. Вадим хочет гарантий.
— Гарантий чего? — спросила Вика. — Что он сможет приводить сюда маму? Что сможет зарегистрироваться? Что сможет жить на мою зарплату?
Вадим вскочил.
— Вот! Вот! — закричал он. — Ты всё переворачиваешь! Ты меня выставляешь альфонсом! А я просто хочу стабильности!
— Стабильность — это когда ты сам себе обеспечиваешь жизнь, — сказала Вика. — А не требуешь её у женщины.
Саша поднял руки, словно разнимал драку.
— Давайте без эмоций, — сказал он. — Вадим может обратиться в суд, если считает, что…
— Пусть обращается, — спокойно сказала Вика. И сама удивилась, насколько спокойно у нее это получилось. — Только сначала пусть съедет. Потому что я не хочу жить с человеком, который приводит ко мне в квартиру “юриста” без приглашения.
Она подошла к входной двери и открыла ее.
— Саша, — сказала Вика. — Обувь вытрите, пожалуйста. И выходите.
Саша встал. Посмотрел на Вадима. Тот стоял красный, злой и растерянный.
— Вик, — тихо сказал Вадим, уже без пафоса. — Ты серьезно меня выгоняешь?
Вика посмотрела на него. И вдруг вспомнила все: круги от чашек на столешнице, серые полотенца, рыбу рядом с тортом, банку с пятнадцатью рублями, «мама приедет», «регистрация — формальность». И поняла, что она не выгоняет. Она возвращает себе жизнь.
— Да, — сказала Вика. — Серьезно.
10. Развязка: дверь закрывается тихо
Сборы были нервные. Вадим хватал вещи, ворчал, что «всё это из-за твоей гордости», что «нормальные женщины так не делают», что «ты пожалеешь». Он пытался унести даже полотенце — то самое, которое стало серым от его «практичности».
— Это мое, — заявил он.
— Это мое полотенце, — спокойно сказала Вика. — Купленное мной. Можешь забрать своё. У тебя есть? Нет? Ну тогда живи без.
Вадим посмотрел на нее так, будто она отняла у него право на существование.
— Ты мелочная, — бросил он.
— Я аккуратная, — ответила Вика. — И не люблю, когда меня используют.
Когда он уже стоял на пороге с сумкой, он попытался сыграть последнюю карту:
— А если я не уйду? — спросил он. — Ты меня силой вытащишь?
Вика молча достала телефон. Открыла экран. Не набирала ничего демонстративно, не угрожала. Просто держала телефон в руке так, как держат инструмент, который работает.
Вадим сглотнул.
— Ладно, — пробормотал он. — Я уйду. Но ты потом…
— Потом будет потом, — сказала Вика.
Он вышел. Попытался хлопнуть дверью — и снова доводчик сделал свое дело. Дверь закрылась спокойно, почти воспитанно. Как будто квартира сама сказала: «До свидания. И больше не возвращайтесь без уважения».
Вика постояла в тишине. Тишина была плотная, непривычная. В ней не было Вадимовых лекций, звонков маме, шагов по коридору. Вика вдруг поняла, что в тишине слышно, как работает холодильник. И как капает вода из крана — кап-кап-кап. Раньше она бы раздражалась. Теперь это было… просто бытовое.
Она прошла на кухню. Села. Открыла банковское приложение и оплатила коммуналку. Затем интернет. Затем кредит за гарнитур — чуть больше минимального платежа, потому что теперь можно было.
Она посмотрела на суммы и подумала: «Вот она, любовь к себе. Не в свечах и не в психологах. А в том, что ты больше не кормишь чужую взрослость».
Через пару дней Вадим попытался вернуться. Он написал: «Давай поговорим. Я всё понял». Потом: «Ты неправильно меня поняла». Потом: «Ты всё разрушила». Потом: «Можно забрать зарядку?»
Вика отдала зарядку через консьержа. Без разговоров. Без сцен. Потому что когда человек с тобой три месяца жил как дома, а потом пытается вернуться через зарядку — это не любовь. Это привычка к удобству.
Вика вечером мыла посуду и думала: «Смешно. Я боялась остаться одна. А оказалось, что я уже была одна. Просто рядом кто-то шумел».
Она вытерла столешницу. Поставила чашку на подставку — сама себе, между прочим, поставила, потому что в доме наконец появился человек, которому не всё равно.
И легла спать на свою кровать. На нормальный матрас. В тишине. Без “общих фондов” по пятнадцать рублей. Без планов «снести стену». Без чужих “надо”.
Ей было чуть тревожно. Привычка терпеть быстро не уходит. Но было и другое чувство — такое, как после долгого ремонта, когда наконец убрали строительный мусор: пусто, чисто и немного страшно, потому что теперь всё зависит от тебя.
Зато это было её.