Простоквашино и полиция/Тяжелое утро в отделе полиции. Возвращение в Простоквашино.
Рассвет медленно отвоевывал пространство у ночи за грязным окном бывшего кабинета для инструктажей. Свет был холодным, серым, безрадостным. Он полз по стенам, выхватывая из полумрака пятна отслоившейся краски, паутину в углах и сколы на старых деревянных стеллажах, доверху забитых папками с рассыпающимися уголками. Первый луч, упрямо пробившись сквозь слой пыли и мушиных следов на стекле, упал прямо на морду Шарика, заставив его поморщиться и нехотя открыть глаза. Сознание возвращалось медленно, неохотно, а вместе с ним приходило и осознание реальности. Тупая, ноющая, монотонная боль в забинтованной задней лапе напомнила о себе первым делом. Бинт был тугой, профессионально наложенный, и под ним пульсировало воспаленное место вывиха. Затем пришла тяжесть в голове – будто её набили ватой, перемешанной со свинцовой дробью. И наконец – горечь на языке, сухость во рту. Это был физический привкус вчерашнего страха, паники и унижения, впитавшийся в слизистые.
Он медленно, чтобы не спровоцировать новую волну боли, повернул голову на скрипучем матрасе. Рядом, на таких же серых, тонких, пропахших потом и пылью спортивных матрасах, сдвинутых вплотную друг к другу для тепла, спали трое далматинцев. Самый крупный, Патч, лежал на боку, его мощные бока поднимались и опускались в такт тяжелому, прерывистому дыханию спящего, уставшего животного. Лаки свернулся плотным калачиком, спрятав нос под хвост, и в косом, всё усиливающемся свете на его белоснежной, короткошерстной спине отчетливо, как чернильное клякса на чистом листе, выделялось одно-единственное черное пятно. Оно было идеальной, почти геральдической формы подковы, рожки которой были направлены вверх. Трехлапый щенок Трипод прижался всем телом к теплому боку Патча, его морда подергивалась, а уши вздрагивали – ему, видимо, снилось что-то тревожное.
Они начали просыпаться почти одновременно, с тихими, сонными вздохами, поскуливаниями и потягиваниями. Кости и суставы щелкали после сна на жестком полу. Лаки первым поднял голову. Он долго моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. Его глаза, умные и выразительные, скользнули по голым, выцветшим обоям, по заваленным папками и коробками стеллажам, по массивной, крашенной коричневой краской двери с матовым стеклом в верхней части. Взгляд был пустым, полным глухой, животной растерянности.
— Где… это мы? — хрипло, прочищая горло, прошептал он, и в его голосе прозвучала не просто неуверенность, а настоящая тоска, граничащая с отчаянием.
Память, как ледяная волна, накрыла их всех разом. Не постепенно, а сразу, всей своей тяжестью. Темнота заброшенного амбара, пахнущего прелой соломой, мышами и собственным страхом. Отчаянный, вымученный лай азбукой Морзе, от которого болела глотка. Внезапный, ослепительный луч тактического фонаря, ворвавшийся в кромешную тьму и выхвативший их, беспомощных, как кроликов в свете фар. И тот строгий, не допускающий возражений голос: «Это полиция! Всем лежать!» Потом – белые стены больницы, резкий запах антисептика, щиплющая боль при вправлении сустава и смутные лица врачей, смотрящих на них как на диковинку. И наконец – эта комната, этот пол, эти матрасы.
— В отделении полиции, — глухо, сипло ответил Шарик, пытаясь приподняться на локте. Резкая, стреляющая боль в лапе заставила его вздрогнуть и сдержать стон. — В России. В деревне Простоквашино. Всё это… не сон. К сожалению.
Они молча лежали, не в силах пошевелиться, осознавая всю немыслимую, сюрреалистическую абсурдность своего положения. Говорящие псы. Запертые в полицейском участке в российской глубинке. И тут, как по злой, циничной иронии судьбы, их тела, самые обычные, собачьи тела, напомнили о себе самой насущной, простой и неотложной физиологической потребностью. Сначала заерзал Трипод, его единственная передняя лапа бессильно потянулась к напряженному, вздувшемуся животу. Патч беспокойно переступил с лапы на лапу прямо на матрасе, оставляя на грубой ткани влажные отпечатки подушечек. Лаки, не выдержав, начал обнюхивать угол комнаты, тычась носом в плинтус, как будто ища потайную дверцу.
— Эм, ребята… — тихо, с виноватой, извиняющейся интонацией начал Лаки, не отрывая носа от пола. — А как тут… с делами? Туалет, я имею в виду. Очень нужно.
Шарик тяжело кивнул в сторону двери. Движение отдалось болью в шее.
— Должен быть в коридоре. Рядом с такими помещениями всегда есть. Надо позвать дежурного. Или того самого Волкова. Он, кажется, нас тут и оставил.
Он собрал остатки сил, вдохнул полной грудью спертый, пыльный воздух и сделал попытку: «Алло! Эй! Можно выйти?» Но голос, не разговаривавший с вечера, вышел сиплым, надтреснутым и слабым, больше похожим на жалобный, неуверенный лай старой собаки. Звук бесследно растворился в тишине комнаты. За дверью царила гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь отдаленным, неясным гулом – может, это шумела вентиляция, а может, за стенами уже начиналось утро в отделе. Но здесь, в их временном убежище, было тихо, как в склепе.
Минуты тянулись мучительно, каждая – как отдельное испытание. Потребность нарастала, становясь все настоятельней, все нестерпимей. Она гнала кровь в виски, заставляла сердце биться чаще, не от страха, а от чисто физического дискомфорта. Щенки начали метаться по комнате, не в силах усидеть на месте. Они обнюхивали каждый угол, каждый плинтус, тыкались мордами в стены, как будто надеясь найти потайной люк. Шарик, стиснув зубы до хруста и превозмогая пронзительную боль в лапе, подполз к двери. Он поднял переднюю лапу и начал настойчиво, но глухо стучать костяшками по твердой древесине. *Тук-тук-тук*. Звук был приглушенным, негромким, таким, который легко потеряется в общем шуме здания.
— Может, ещё рано? — с отчаянием, почти плача, прошептал Патч, уже явно поджимая задние лапы и приседав на матрасе. — Все спят? Дежурный, наверное, в другой комнате дремлет…
Прошло ещё пять, семь, десять минут. Время потеряло всякий смысл, измеряясь лишь нарастающими спазмами внизу живота. Терпение, и физиологическое, и моральное, было окончательно и бесповоротно исчерпано.
— Я… я не могу больше! — тонко, пронзительно, отчаянно взвизгнул Трипод. И следом за этим взвизгом, под его небольшим телом, на сером, потрепанном матрасе начало быстро, неудержимо расползаться темное, мокрое пятно. Оно впитывалось в поролон, меняя его цвет на почти черный. Трипод зажмурился, сжался в комочек, и по его морде, из-под сомкнутых век, потекли крупные, горячие слезы чистого стыда. Лаки и Патч, видя это, обменялись одним-единственным взглядом, полным понимания и такого же стыда, и уже не смогли сдержаться. Послышались сдавленные, стыдливые звуки, и ещё две лужи, большего размера, впитались в ноздреватый поролон их матрасов, расплываясь бесформенными кляксами.
Шарик, чувствуя, как жгучий, всепоглощающий стыд подкатывает к самому горлу, отчаянно боролся с собой. Он сжимал мышцы живота до судорог, впивался когтями в грубую ткань матраса. Он, взрослый, разумный пёс! Личность! Блогер с аудиторией, которая ждала от него умных мыслей и интересных наблюдений! Но его переполненный за долгую ночь мочевой пузырь, простой орган, не ведающий о стыде и репутации, предательски, неумолимо расслабился. Он закрыл глаза с тихим, мученическим стоном, когда предательское, постыдное тепло разлилось под ним, пропитало шерсть на животе и бёдрах и впиталось в матрас. В этот миг он ненавидел всё: себя за свою глупость и несдержанность, Печкина за его донос, эту проклятую ночь, этот участок, эту боль в лапе. Он желал, чтобы земля разверзлась и поглотила его вместе с этим позорным пятном.
Именно в эту секунду, когда позор достиг своего абсолютного, кульминационного пика, дверь с громким, сухим щелчком поворотного механизма распахнулась. На пороге, залитый светом из коридора, стоял старший лейтенант Волков. В одной руке он держал два бумажных стаканчика с дымящимся кофе, от которого вился соблазнительный пар, в другой – связку ключей, поблескивавших в свете. Он собирался что-то сказать, вероятно, стандартное «доброе утро» или спросить, как спалось, но его взгляд, привыкший мгновенно оценивать обстановку, скользнул по комнате, зафиксировал картину и замер. Четыре пары глаз, полных животного ужаса, мольбы и беспредельного стыда, уставились на него. И четыре отчётливых, темных, мокрых, огромных пятна на серых спортивных матрасах, расположенных ровно под каждым из них. Его брови, густые и темные, медленно поползли вверх, почти до линии волос. Он замер на секунду, его взгляд, как сканер, перешел с луж на виноватые морды и обратно, будто проверяя связь между причиной и следствием. Затем мышцы на его скулах задрожали. Он поставил стаканчики с кофе на ближайший стол с таким грохотом, что один из них подпрыгнул и чуть не опрокинулся. Он прикрыл крупную, сильную ладонью рот, но из его груди вырвался сначала сдавленный, хриплый звук, похожий на кашель, который мгновенно, словно прорвав плотину, перерос в громкий, неподдельный, заливистый, раскатистый смех. Он смеялся так, что согнулся пополам, слезы выступили у него на глазах, и он вынужден был опереться плечом о дверной косяк, чтобы не упасть.
— Ох… Ох, ребята… — сквозь смех, захлебываясь, выдохнул он, вытирая ладонью мокрые глаза. — Ну, доброе… доброе-предоброе утро вам! Освоились, я смотрю! Настоящий «мокрый дебют»! Настоящее боевое крещение!
Щенкам было нестерпимо, невыносимо стыдно. Трипод спрятал морду в лапы, его худенькие плечики вздрагивали. Патч и Лаки уставились в пол, в потолок, куда угодно, только не на полицейского, их уши были прижаты к головам. Шарик же чувствовал, как готов провалиться сквозь этот позорный, вонючий матрас, сквозь бетонный пол, в самые недра земли, лишь бы никогда больше не видеть этого смеющегося человека. Но смех Волкова, хоть и громкий, хоть и долгий, не был злым, не был издевательским. В нём не было злорадства. Слышалась усталая, житейская снисходительность, смех над общим, чудовищным, карнавальным абсурдом всей этой ситуации, в которую они все, волей-неволей, оказались втянуты.
— Ладно, ладно, не убивайтесь, не хороните себя заживо, — успокоил он их, наконец перестав смеяться и вздохнув полной грудью. — Виноват-то я, по правде говоря. Запер вас, ключ унес, не предупредил, что дверь с автоматическим замком. Сам дурак. Ну что ж, сидеть в этом… в этом «амбре» — не вариант ни для вас, ни для помещения. Пойдемте, проведем вас в душ. Там и разберемся, отмоемся.
Он повёл их по длинному, пустынному, слабо освещенному коридору с линолеумным полом цвета грязного асфальта, пахнущим дешевым средством для мытья и старой пылью. Несколько полицейских, выходивших в это утро из других кабинетов с бумагами в руках или направлявшихся куда-то по своим делам, замирали, увидев эту необычную процессию. Их взгляды скользили по мокрым снизу, плохо высушенным после сна, с виновато опущенными головами псам, по их неловкой, поджарой походке, и затем переходили на ведущего их Волкова с той самой полуулыбкой, застывшей на усталом лице. Они переглядывались, покашливали в кулак, кто-то прикрывал рот рукой, пряча улыбку, но открыто, во весь голос, не смеялся никто. Запах, однако, был явственным, едва уловимым, но узнаваемым, и в их взглядах читалось не столько презрение или насмешка, сколько странное, понимающее сочувствие, смешанное с профессиональным любопытством. Все в отделе к утру уже знали, кто такие эти «особые гости» и как они сюда попали. «Вот так служба, – усмехнулся кто-то из молодых оперативников, проходя мимо, вполголоса своему напарнику. – Наши-то ребята вчера первую смену отстояли весело. Теперь, глядишь, и химзащиту на складе запросят, на всякий случай». Но что было удивительно – никто, абсолютно никто не бросал в их сторону обвинений в «нападении на сотрудника» или «умышленной порче имущества». Относились скорее с пониманием, как к неизбежным издержкам работы с «нестандартными лицами». Мол, что взять с пса, даже говорящего, если его внезапно напугать в самый ответственный момент? Работа такая.
Душевая для сотрудников оказалась небольшой, выложенной старым, потрескавшимся кафелем молочного цвета, с тремя пластиковыми кабинками и общим сливом в полу. Волков щелкнул выключателем, загорелась яркая, слепящая лампа дневного света, зашипевшая и моргнувшая пару раз.
— Вот, — показал он широким жестом. — Всё цивилизованно. Вода горячая есть, котел новый. Мыло хозяйственное на полочке. Полотенец… что-нибудь найдем, не стесняйтесь. Разбирайтесь как можете.
Для Лаки и Патча процесс мытья превратился в сложную, почти акробатическую задачу, полную комизма и неловкости. Им приходилось вставать на задние лапы, прислоняться спиной или боком к прохладной, скользкой кафельной стенке и, балансируя, пытаться тереть себя передними лапами, на которые Волков, сжалившись, выдавил из большого флакона немного густого, пахучего жидкого мыла. Они поскальзывались на мокром полу, неуклюже размахивали лапами, попадая мылом в глаза, отчего начинали чихать и морщиться. Пена стекала с них неудержимыми потоками. Волков, наблюдавший за этим из-за шторки сначала с усмешкой, в итоге не выдержал.
— Давайте уж, сэры, — вздохнул он, открывая шторку кабинки Лаки. — А то до вечера тут проторчите, и запах… тот самый, не выветрится. — Он взял гибкий шланг душа с разбрызгивателем и аккуратно, под небольшим, щадящим напором, стал смывать густую пену со спины, боков и живота далматинца. Тот, поначалу вздрогнув от неожиданности и холодной струи, затем невольно расслабился, почувствовав облегчение и чистоту.
Смирнов, заглянувший из любопытства и услышав возню, взял на себя помощь Патчу. Но самое пристальное, почти отеческое внимание уделили Триподу. Волков, закончив с Лаки и завернув его в большое грубое полотенце, бережно, как хрустальную вазу, подхватил трехлапого щенка на руки и отнес его в свободную кабинку.
— Тебе, дружок, сложнее всех, — сказал он тихо, почти шепотом. — Держись за меня покрепче. — Он поддерживал Трипода одной сильной рукой под живот, пока тот, стоя на двух задних и одной-единственной передней лапе, дрожа всем телом от напряжения, неловкости и слабости, пытался удержаться и как-то помыться. Волков тер его короткую шерсть куском простого хозяйственного мыла, а затем так же аккуратно, тщательно смывал теплой водой, следя, чтобы струи не попали щенку в нос, уши и глаза.
За Шариком лишь поглядывали из-за шторки, но помощь ему не потребовалась, и это было маленькой победой. Он, вспомнив свой опыт жизни в современной городской квартире родителей дяди Федора в Останкинском районе Москвы, действовал уверенно, почти автоматически. Ловко повернул оба крана смесителя, подставил лапу под струю, отрегулировал температуру до комфортной. Встал под теплые, сильные потоки, взял тот же кусок мыла и стал методично, по-хозяйски намыливать свою рыжую, еще местами слипшуюся шерсть, особое внимание уделяя загривку, животу и, конечно, пострадавшей задней части. В голове, откуда ни возьмись, мелькнула навязчивая мысль о его подписчиках, которые в комментариях под последними видео с дурацким, непонятным упорством требовали снять, как он «ходит в туалет». «И что в этом интересного? – с внутренним, усталым вздохом думал он, споласкивая мыльную пену, которая сбегала по ногам в слив. – Совсем людям делать нечего. Нашли себе зрелище. Примитив какой-то».
После душа, когда они, мокрые, взъерошенные, с каплями воды, повисшими на усах и бровях, вышли в коридор, Волков не повел их обратно в «камеру» с опозоренными матрасами. Он открыл соседнюю дверь в небольшую комнату отдыха для дежурных смен. Там стоял насквозь прокуренный, продавленный диван, покрытый колючим байковым одеялом, пластиковый стол, заваленный пустыми пачками от сигарет и стаканчиками из-под кофе, и громко гудящий, старый электрический чайник с накипью на нагревательном элементе.
— Садитесь, — указал он на старый, потертый, но чистый палас у стены. — Пока шерсть сохнет, проведем первичный опрос, чтобы я хоть что-то в отчёт вписать мог. Начнем с тебя, Шарик. Что вчера, в ночь с… на… произошло? От начала и до конца, по порядку. И кто это с тобой? – Он уселся на единственный свободный стул, достал из нагрудного кармана потрёпанный блокнот в корочке и шариковую ручку.
Шарик глубоко вздохнул, почувствовав, как все события встают перед глазами, яркие и болезненные. Он начал рассказывать. Медленно, сбивчиво, путаясь в деталях, снова и снова краснея под шерстью от стыда при воспоминании о ключевых моментах. Но его рассказ о вчерашнем вечере был прерван. Дверь открылась, и в комнату вошел сам полковник. Он был суров, подтянут, его форма сидела безупречно, а взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по всей компании, будто взвешивая их на невидимых весах.
Полковник, выслушав краткий, сухой доклад Волкова, кивнул. Его лицо не выражало никаких эмоций.
— Ситуация, как я понимаю, не просто нестандартная, а из разряда фантастических, — начал он ровным, металлическим голосом. — У нас здесь, — он кивнул на Шарика, — лицо, устроившее ночной инцидент с нарушением общественного порядка, порчей имущества, — здесь его взгляд на секунду задержался на едва заметном, но всё же различимом влажном пятнышке на брючине Волкова, — и последующим ДТП с причинением вреда собственному здоровью. И трое, — его глаза, как радар, перешли на далматинцев, — лица без документов, незаконно находящиеся на территории Российской Федерации, с неустановленным путём попадания в страну. Обычные процедуры – задержание, оформление, установление личности – к вам, очевидно, неприменимы в полной мере.
В этот момент Лаки, который всё это время с нескрываемым любопытством разглядывал стол, привлёк всеобщее внимание. На краю стола, рядом с монитором старого компьютера, валялось небольшое устройство в черном пластиковом корпусе, с зеленым светодиодным окошком и проводом, подключенным к системному блоку.
— Скажите, а это что за прибор такой интересный? — спросил он вежливо, указывая на него аккуратной мордой. — Очень похож на сканер для штрих-кодов товаров в супермаркете, где мы… раньше бывали. Но он светит зелёным светом, а не красным. Это что-то новое?
Полицейские переглянулись. На губах Смирнова дрогнула улыбка. Полковник хмыкнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Острый глаз и пытливый ум, — произнёс он. — Это не сканер для покупок. Это новейший биометрический сканер опытной партии. Считывает узоры, в том числе и с подушечек лап, как выяснилось. Для отпечатков. Хотите посмотреть, как работает? Настоящая фантастика.
Лаки кивнул с живым, неподдельным любопытством. Он подошёл ближе к столу, встал на задние лапы, оперся одной передней лапой о край стола для устойчивости и аккуратно вытянул другую, растопырив пальцы, чтобы обнажить розовую, рельефную подушечку. Волков взял сканер, щёлкнул кнопкой включения. Зелёный луч, тонкий и яркий, засветился. Он поднёс его к лапе Лаки, провёл несколько раз. На экране монитора, который до этого показывал только заставку, замелькали строки загрузки, прогресс-бар пополз вправо. Через пару секунд на чёрном фоне чёткими белыми буквами вывелась информация:
**«Объект: Собака. Кличка: Лаки. Происхождение: Великобритания, Англия, Место последней регистрации: Вишнёвая ферма Роджера и Аниты Деали (Деарли), округ Грутли. Статус: Пропавший (похищен). Особые приметы: единственное пятно на спине в форме подковы...»**
В кабинете повисла напряжённая, почти звенящая тишина. Даже видавший виды полковник выглядел впечатлённым. Он перевёл взгляд с экрана на Лаки, на его спину с тем самым пятном, и обратно на экран.
— Вот и ответ на один из главных вопросов, — наконец сказал Волков, откидываясь на спинку стула и глядя на распечатку, которую начал выдавать принтер. — Похищенные щенки… Да ещё и с той самой, знаменитой Вишнёвой фермы. Из той многочисленной семейки, про которую книги пишут и фильмы снимают. Удивительно, до невозможности удивительно, что они делают здесь, в нашей российской глубинке, в Простоквашино.
— Именно поэтому, — продолжил полковник, его голос вновь обрёл официальную, решающую интонацию, — учитывая вашу… уникальную биометрию, отсутствие какого-либо правового статуса на территории РФ и обстоятельства попадания сюда, я вынужден предложить вам временный, экспериментальный статус. Временная служба в органах внутренних дел на общественных началах. Волонтёры. Пока мы будем разбираться с вашими документами, устанавливать контакты с… владельцами или представителями, и решать вопрос о вашем дальнейшем пребывании. Это даст вам законные основания находиться здесь, крышу над головой и питание.
Предложение повисло в воздухе, ошеломляющее своей неожиданностью. Щенки переглянулись. Шарик уставился на полковника, не веря своим ушам. Служба? В полиции? Но иного выбора, по сути, не было. Согласие было дано – тихими кивками, нерешительными, но единодушными. На прощание, как символ этого нового, странного статуса, им выдали по старой, потертой, но чистой полицейской фуражке образца прошлых лет.
Дорога домой, в Простоквашино, под насмешливыми, удивленными, а где-то и испуганными взглядами редких деревенских прохожих, казалась бесконечной. Фуражки, съезжавшие на глаза щенкам и сидевшие набекрень у Шарика, делали их вид ещё более нелепым и вызывающим. Наконец, показался знакомый, родной дом. И на его крыльце, словно дежурный караул, уже столпились дядя Фёдор, Матроскин и, как неотъемлемая часть местного пейзажа, почтальон Печкин.
— Ого! — фыркнул Матроскин, первый разглядев их в приближении. Его глаза, всегда хитрые и оценивающие, сузились. — Целый отряд привёл! Не блогер ты, Шарик, а вербовщик полевой! Тебе теперь не про жизнь в интернете рассказывать, а парадами командовать да уставы заучивать!
В тесной, но уютной и такой знакомой кухне за большим деревянным столом, заскрипевшем под новыми гостями, собрались все. Дядя Фёдор, сохраняя спокойствие, разлил по блюдцам крепкий, душистый чай. Все взгляды – недоуменные, любопытные, тревожные – были прикованы к Шарику.
— Ну, теперь рассказывай всё, с самого начала и без купюр, — сказал дядя Фёдор, обводя взглядом новых постояльцев в фуражках. — Что за история приключилась? Кто эти псы? И почему вы все, как на подбор, в милицейских фуражках? От полиции что, подарок?
Шарик глубоко, с шумом вздохнул, поправил тугую повязку на лапе, которая начинала ныть с новой силой, и начал говорить. Он рассказывал медленно, скрупулезно подробно, от первого лица, часто жестикулируя передними лапами, глядя то в серьёзные глаза дяди Фёдора, то в насмешливые, но внимательные глаза Матроскина.
— Всё, понимаешь, из-за септика нашего, — начал он, разводя лапами. — Забился наглухо, а я, как последний бестолковый щенок, забыл про это напрочь… И вот ночью, среди deepest ночи, прихватило меня так, что света белого невзвидел. Будить вас, поднимать на ноги весь дом – неудобно. Решил по-тихому, по-собачьи, сбегать к старому дубу, на кусты… Только пристроился, начал дело делать, вдруг – чувствую, мороз по коже. Кто-то есть. Не птица, не зверь. Смотрю краем глаза, а из-за указателя «Простоквашино», как сыч ночной, Печкин выглядывает! Не дышит! И глаза у него в темноте горят, как у совы! Я аж обомлел, сердце в пятки ушло. Потому что где Печкин, там сто пудов – донос, подозрение и вселенская паника!
Печкин, услышав своё имя, покраснел, как рак, заерзал на стуле и начал было что-то бормотать про «гражданский долг» и «бдительность – превыше всего», но Шарик, увлекшись рассказом, его уже не слушал.
— Я от этого страха, знаешь ли, всё бросил, — продолжал он, всё более оживляясь. — Начал землю вокруг той ямки лапами судорожно закапывать, потом раскапывать, будто не пописал я, а клад золотой зарыл или улики прятал! А потом… Ох, мама родная. Из темноты, бесшумно, как тени, вышли они. Двое. Волков и Смирнов. И Смирнов, этот, как рявкнет вдруг, на весь лес: «Стоять! Полиция!» Голос – леденит душу, перебивает все мысли. У меня всё внутри, все кишки, в один тугой, болезненный комок сжались. От неожиданности и чистого, животного страха я аж подпрыгнул на месте, инстинктивно на задние лапы встал… И… обрызгал их обоих. Всю форму, с ног до головы.
Матроскин фыркнул, прикрыв морду лапой, но в его зеленых глазах мелькнуло не столько злорадство, сколько понимание и даже капелька сочувствия. Дядя Фёдор лишь покачал головой, тяжело вздохнув.
— И что же они? Как отреагировали? — спросил он, отпивая чай.
— Они… — Шарик на секунду замолчал, вспоминая. — Они не закричали, не обвинили меня в нападении на сотрудников, хотя, казалось бы, повод железный. Волков, отряхиваясь, скомандовал строго, по уставу: «Стоять именем закона! Прекратить противоправные действия!» А я… я не стоял. Меня паника, чистая, неконтролируемая, взяла за горло. Я рванул с места. Бежал. Но не на четырех лапах, а на двух, как дурак, качаясь из стороны в сторону, балансируя… А Волков кричит мне вдогонку, и голос у него уже стальной, без всякой игры: «В случае неповиновения будет открыт огонь на поражение!» Мне аж в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я споткнулся о какой-то корень, торчащий из земли… И полетел прямо под колёса той самой машины… Хруст этот… Я его во сне теперь слышать буду… И боль. Адская, разрывающая боль. Думал, лапу оторвало начисто.
В кухне стало тихо-тихо. Было слышно, как за окном каркает настойчивая ворона, как тикают старые настенные часы с кукушкой, как потрескивают дрова в печи.
— А потом, — продолжал Шарик уже почти шёпотом, голос его дрогнул, — когда я лежал в пыли на дороге и стонал, я услышал. От фермы старой, заброшенной. Лай. Но не просто лай, не собачья перебранка. Такой… ритмичный. Чёткий. Три коротких, три длинных, три коротких. Пауза. И снова: три коротких, три длинных, три коротких. Это же SOS. Азбука Морзе. Кто-то в беде, кто-то зовёт на помощь из последних сил. Я собрал волю в кулак и говорю полицейским, сквозь боль: «Там… там кто-то зовёт на помощь. Сигнал бедствия.» Волков тут же поехал проверять. А меня, меня в «скорой» в больницу увезли, там вправили этот чёртов вывих, забинтовали. И потом, уже в палате, Волков привёз их. — Шарик указал мордой на трёх далматинцев, которые сидели, притихнув, и слушали, как будто и сами заново переживали свою историю. — Они мне там, в больничной тиши, и рассказали. Что их из Англии, с какой-то знаменитой Вишнёвой фермы, похитили, сюда, в Россию, привезли в ящиках, они чудом сбежали, забрели в тот амбар от дождя и усталости, а дверь ветром захлопнуло, щеколда старая, снаружи. И они, чтобы не погибнуть, стали лаять сигнал бедствия, как людей когда-то учили. Если бы не мой… мой позорный, идиотский забег и эта авария, их бы, может, и не нашли. Или нашли бы слишком поздно.
— Удивительно, — тихо, почти про себя, пробормотал дядя Фёдор, переводя взгляд с Шарика на далматинцев, разглядывая их пятна, их умные, печальные глаза. — Щенки… с той самой фермы. Из мультфильмов и книжек. В нашем, в простоквашинском… амбаре. Мир тесен до невозможности.
— А потом, сегодня утром, — закончил Шарик, делая последний глоток остывшего чая, — к нам в комнату пришёл сам полковник, начальник этого отделения. Выслушал, посмотрел на нас, как на экспонаты, и сказал, что раз мы такие «особенные», и документов на нас никаких нет, и правового статуса – ноль, то он предлагает временно… послужить. В полиции. Волонтёрами, на общественных началах. Пока они будут с нашими «бумагами» разбираться, с посольством связываться и всё такое. Вот фуражки дали, как символ. И сказали, что за нами ещё присмотрят, по службе этой самой. Так что они, — он снова кивнул на щенков, — поживут у нас. Пока. Если вы, конечно, не против.
Дядя Фёдор тяжело, очень тяжело вздохнул. Его взгляд обвёл тесную, и без того переполненную комнату – низкие потолки, старая мебель, печь, стол, на котором уже не хватало места для всех блюдец.
— Что ж… — начал он медленно. — Раз полиция разрешила, даже форму, так сказать, выдали… — он сделал паузу, обдумывая слова. — Либо они действительно в полном ступоре и не знают, что с вами, такими, делать, либо… либо решили попробовать убить двух зайцев. Решить проблему с кадрами за твой счёт, Шарик. И за счёт твоего блога. Пиар, понимаешь? Мол, смотрите, у нас даже разумный пёс служит, порядок наводит! Аудитория у тебя большая, молодёжная. Кто-то из твоих подписчиков, наверное, и правда захочет в полицию хотя бы для галочки, для «хайпа», лишь бы с тобой, со своей интернет-звездой, пересечься. Реклама службы, так сказать, нестандартная.
Шарик вздохнул ещё глубже, потирая больную лапу, которая начинала ныть от долгого сидения.
— Чувствую, меня там на эти двенадцать часов смены загонят, как на каторгу… Восемь утра – уже явка. Ложись, Шарик, и вставай, Шарик…
— Чего?! — возмущённо, почти взвизгнув, вскрикнул Матроскин, вскакивая со стула так, что тот задрожал. Его шерсть встала дыбом, усы настороженно топорщились. — А как же работа на ферме?! А?! Мы тут, считай, впятером, с тобой вместе, будем! Из графика выбьемся в дребезги! Распорядок нарушим! Кто корову Мурку доить будет по расписанию? Кто сено на зиму убирать, пока погода позволяет? Кто за курами смотреть?! Ты думал об этом, «господин полицейский»?!
— Справимся, — тихо, но с неожиданной, железной твёрдостью в голосе сказал дядя Фёдор. Он посмотрел на Матроскина, потом на Шарика, на щенков. — Это будет очень тяжело. Очень. Но справимся. Все вместе. Распределим обязанности. Шарик будет часть дня на службе, часть – здесь. Вы, ребята, — он обратился к далматинцам, — тоже руки… то есть, лапы, приложите. Научимся. Никуда не денемся.
Поздним вечером, когда первые звёзды зажглись над тёмным огородом, щенки, после сытного, хоть и скромного ужина, устроились на сеновале на старых, но чистых половиках, а дом, наконец, затих, Шарик нашел розетку, зарядил свой чудом уцелевший смартфон и сел в углу, у печки, смотреть. Он открыл приложение своего блога. Уведомлений было сотни. Он кликнул на последний стрим, который, как он теперь с ужасом понял, шёл в прямой эфир от момента его выхода из дома до самого падения под колёса. Запись прервалась на резком кадре мелькающей земли и его отчаянном взвизге. Комментариев под ним было немыслимое количество. Он начал листать, и его глаза бегали по строчкам:
«Ну и дебил конченый! На два лапы встал и пописал на полицию! Разумный, блин! А ведёшь себя как последняя дворняга! Собакой быть разучился, что ли? Примитив!»
«Продался ментам! За фуражку и паёк! Предатель своей вольной собачьей сущности!»
«Офигеть, да это же далматинцы! С пятном-подковой! Это ж с Вишнёвой фермы! Их же 101 штука в Англии! Какого чёрта они в российской деревне делают?! Это похищение!»
«Шарик, родной, держись! Главное – жив! Лапа заживёт! Не слушай этих мудаков!»
«Бедные, бедные щенки! Выглядит, как будто они через ад прошли. Как они вообще сюда попали? Спасибо тебе, Шарик, что как-то помог, хоть и сам пострадал.»
«Какой крутой, просто аху**чный поворот сюжета! Пёс-полицейский! Теперь у тебя и блог, и служба! Ждём репортажей из отделения!»
И вдруг, промотав ленту почти до самых свежих комментариев, он увидел два новых, оставленных буквально полчаса назад. Они шли друг за другом и были помечены официальными «галочками» и названиями аккаунтов районного отдела полиции. Сердце у Шарика ёкнуло. Он прочитал:
**«Участковый уполномоченный Смирнов»:** *«Ну Шарик, это Шарик. Только он может в такое вляпаться с самыми неожиданными последствиями. Ложись спать раньше. Завтра в 8:00 в отделе чтобы был. Не опаздывай. Опоздание – первый шаг к беспорядку.»*
**«Старший лейтенант Волков»:** *«Подтверждаю. В 8:00. По расписанию. И без ночных вылазок к дубам. И септик дяде Фёдору, кстати, помоги починить – это тебе первое внеплановое задание.»*
Шарик невольно, сам того не замечая, ухмыльнулся. Уголок его пасти дрогнул. Даже здесь, в виртуальном пространстве, от них, от этих двух, не скрыться. Они и тут найдут, напомнят, прикажут. Он выключил телефон, экран погас, отразив на секунде его усталое, но уже не такое потерянное лицо. К хейтерам, к злобным комментаторам он давно привык – это неизбежная изнанка любой популярности. А поддержка… И эта неожиданная, суровая, почти отеческая забота «коллег» по будущей, непонятной службе… Она грела. Грела по-настоящему.
Лаки, наблюдавший за этой сценой из своего угла, где он устроился рядом с дремавшим уже Патчем, тихо, чтобы не разбудить, сказал ему:
— Какая странная… но какая живая тут, в этом доме, жизнь. Шумная, тесная, проблемная. Совсем не похоже на тихие, ухоженные луга и строгий порядок в Грутли.
Трипод уже спал глубоким, исцеляющим сном, свернувшись калачиком на старом, но мягком бабушкином пальто, подаренном дядей Фёдором. Матроскин, ворча себе под нос что-то неразборчивое про «лодырей» и «казённые фуражки», в последний раз пошёл проверять, заперта ли дверь в хлев и спокойна ли Мурка. Печкин удалился ещё днём, качая головой и бормоча себе под нос что-то про «международный инцидент», «нарушение границ» и «курьёз, достойный пера». А дядя Фёдор, разложив последнее запасное одеяло на полу для Шарика (тот на диван с больной лапой забраться не мог), потушил керосиновую лампу.
Тишина, тёплая и плотная, опустилась на маленький, переполненный дом. Новая, невероятная, тяжёлая, смешная, непредсказуемая жизнь началась. И где-то в сейфе отделения полиции лежали распечатанные данные биометрического сканера, а в кабинете полковника, под светом настольной лампы, зрел детальный, пока ещё черновой план, как использовать этот «уникальный кадровый резерв» и его медийность с максимальной эффективностью и пользой для имиджа. Шарик, с трудом устроившись на одеяле, снял фуражку, повертел её в лапах, вздохнул и повесил на гвоздь у двери, рядом с дедовским тулупом. Он лёг, укрылся, закрыл глаза. Завтра. В восемь. Ровно. Служба. Она уже началась. И, кажется, это надолго.