ВОЙНА (часть 2)
Слово «да», сказанное в темноте новой спальни, не изменило мир мгновенно. Оно стало точкой отсчёта. Теперь мы были не сообщниками по несчастью, а союзниками по выбору. И наш первый совместный акт в этом новом качестве — война.
Она не кончилась с арестом Евы. Кончилась её империя, но не все её солдаты. Осколки, фрагменты, отдельные группы, оставшиеся без командования и денег, стали похожи на разъярённый рой. Они не хотели завоевывать трон. Они хотели мстить. И их главной мишенью стал он. И через него — я.
Первый звонок поступил через два дня после нашего переезда в новый дом. На мой телефон, на личный номер, который знали единицы. Голос в трубке был искажён, механический: «Ты думала, отсидишься за его спиной? Мы найдём тебя. И твою сестру. И заставим его смотреть».
Я положила трубку, руки были ледяными, но внутри закипала ярость. Раньше такие угрозы парализовали. Теперь — нет. Теперь они были объявлением войны. Нашей войны.
Я показала звонок Гордееву. Он посмотрел на номер, кивнул, лицо стало каменным.
— Это Крот, — сказал он. — Бывший капитан её службы безопасности. Озверел. Артём уже в курсе. — Он взял меня за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Ты испугалась?
— Нет, — ответила я честно. — Я злюсь.
Уголок его рта дрогнул — что-то вроде улыбки.
— Отлично. Злость — хорошее топливо. Но теперь ты не просто цель. Ты — часть командования. Что предлагаешь?
Он не спрашивал это риторически. Он ждал моего мнения. Потому что я была его партнёром. И в войне партнёры планируют вместе.
— Они хотят выманить тебя, ударив по нам, — сказала я, мысленно строя логическую цепочку, как когда-то строила план операции. — Значит, нужно сделать так, чтобы удар пришёлся не туда, куда они ждут. Или чтобы они ударили по тому, что мы им подсуним.
— Приманка, — кивнул он. — Старая тактика. Но с тобой в роли приманки я не согласен.
— Я и не предлагаю. — Я подошла к карте области, висевшей на стене. — Они ищут тебя через меня. Значит, им нужен информатор в нашем кругу. Кто может им помочь?
— Никто из близких. — Он подошёл, стал рядом. — Но есть периферия. Водители, уборщики, поставщики для «Вершины». Их много, проверять всех — времени нет.
— Тогда давай дадим им информатора. Контролируемого. Который будет передавать им то, что нужно нам.
Он посмотрел на меня с новым, глубоким уважением.
— Ты читала учебники по контрразведке?
— Я читаю людей. И болезни. Принцип тот же: дать симптом, который ты ожидаешь, чтобы скрыть настоящую проблему.
На следующий день Артём «вышел» на связь с одним из мелких поставщиков, чей сын был уличён в долгах перед подконтрольными Еве людьми. Поставщику предложили сделку: информация в обмен на списание долга сына. Он, разумеется, согласился. И стал нашим каналом. Через него мы начали сливать информацию: якобы я в панике, Гордеев отправил меня в «надёжное место» под охраной, а сам готовится к ответному удару по известным точкам Крота.
Информация была полуправдой. Я действительно была в надёжном месте — в этом доме. Но охрана была не той, что сливали. И «известные точки» Крота, которые мы «слили», были его старыми, уже опустевшими убежищами.
Крот купился. Наша «паника» и «разрозненные действия» льстили его самолюбию. Он решил нанести два удара одновременно: по моему «убежищу» и по Гордееву на одной из его «тайных» встреч, место которой мы также подсунули.
Ночь, когда всё должно было случиться, была холодной и звёздной. Я не спала. Мы сидели с ним в кабинете нового дома, перед мониторами. На одном — прямая трансляция с дрона над тем самым «убежищем» — заброшенной базой отдыха. На другом — вид из камер наблюдения на месте «встречи» Гордеева — пустом складе на окраине.
Он сидел, откинувшись в кресле, наблюдая за экранами с видом полководца перед решающим сражением. Я стояла рядом, скрестив руки, чувствуя странное спокойствие. Это была моя первая война. И я была не в операционной. Я была в штабе.
— Волнуешься? — спросил он, не отрывая глаз от экранов.
— Как перед сложной операцией. Но пациент — не ты, а они. И я уверена в диагнозе.
Он тихо усмехнулся.
Ровно в два часа ночи на экране с «убежищем» замелькали тени. Люди в тёмном, с оружием, бесшумно окружили домики. Их было человек десять. Они пошли на штурм.
— Идиоты, — пробормотал Артём, стоявший у стены. — Даже разведку не провели.
Как только они ворвались в главное здание, свет на всей территории вспыхнул. Неяркий, но достаточный. И из-за деревьев, из-за холмов вышли наши люди. Не десять. Тридцать. В полном тактическом снаряжении, с приказами брать живьём. На экране замелькали вспышки беззвучных выстрелов, тени впадали в панику, пытались отстреливаться, но были быстро подавлены. Через семь минут всё было кончено. Наши потерь — ноль. Их — шестеро убитых, четверо захвачены, включая, как мы надеялись, самого Крота.
На втором экране в это же время к складу подъехали две машины. Из них вышли люди, начали закладывать взрывчатку у входа. Видимо, планировали обрушить здание, думая, что он внутри. Но как только они активировали детонаторы, наши, спрятанные в соседних зданиях, открыли огонь. Завязалась короткая, жестокая перестрелка. Ещё трое наёмников были нейтрализованы.
Он взял рацию.
— Артём, на первом объекте чисто. Есть Крот?
— Есть, господин. Жив, слегка контужен.
— Отлично. Везите его в «изолятор». Я с ним позже поговорю. По второму объекту отчёт?
— Три нейтрализовано, один скрылся в лесополосе, идёт поиск.
— Не нужно. Пусть бежит. Он донесёт остаткам, что случилось.
Он положил рацию, повернулся ко мне. Его глаза в свете мониторов горели холодным торжеством.
— Победа, — сказал он просто.
— Первый раунд, — поправила я. — Теперь они знают, что мы готовы. И что у нас есть твой «крот».
— Они знают, что мы опаснее, чем они думали. И что у тебя, — он ткнул пальцем мне в грудь, — есть стратегический ум. Это важнее любой победы в перестрелке.
На следующее утро нас ждал сюрприз. Тот, кто сбежал со склада, оказался не просто наёмником. Это был Лёха-Бухгалтер, правая рука Крота, человек, который вёл все его финансовые потоки. И он пришёл не с местью. Он пришёл сдаваться.
Его привели в дом, заломя руки. Он был грязный, перепуганный до полусмерти, но в его глазах светился не страх перед расправой, а животный ужас перед чем-то другим.
— Я сдаюсь! Всё расскажу! Только защитите! — он забормотал, едва переступив порог.
— От кого защитить? — холодно спросил Гордеев, сидя в кресле. Я стояла рядом, наблюдая.
— От них! От «Чистильщиков»! — Лёха задыхался. — Ева… она наняла их на чёрный день. Если её схватят или её сеть рухнет — они должны стереть всех, кто мог быть свидетелем. Всех, кто что-то знал! Они уже начали! Вчера убили Петровича, того, что вёл её логистику! Меня следующего на очереди!
Гордеев и я переглянулись. «Чистильщики». Профессиональная команда ликвидаторов, которая стирает следы. Ева, даже проигрывая, подготовила последний, смертельный ход. Она хотела утащить с собой в могилу как можно больше, включая, возможно, и нас, если бы мы оказались среди «свидетелей».
— Почему ты думаешь, мы тебя защитим? — спросила я, подходя ближе. — Ты же пришёл убивать моего мужа.
Лёха посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде признания.
— Вы… вы доктор. Ты его выходила. И ты… ты не такая, как они. Ты не стала добивать наших раненых вчера. Артём сказал. — Он перевёл взгляд на Гордеева. — Я всё отдам. Все счета, все схемы, все имена. Я хочу жить. И… и я знаю, как найти «Чистильщиков». У меня был запасной канал на случай, если меня самого решат почистить.
Гордеев медленно поднялся, подошёл к нему вплотную.
— Имена. Сейчас.
Лёха затараторил, выпаливая фамилии, клички, номера телефонов, адреса. Это была золотая жила. Не только по «Чистильщикам», но и по всем остаткам сети Евы.
Когда он замолчал, выдохшись, Гордеев кивнул Артёму.
— Отведи его. Обеспечь безопасность. И проверь всё, что он сказал.
Когда они вышли, он повернулся ко мне.
— Что думаешь?
— Он говорит правду. Слишком напуган, чтобы врать так убедительно. И «Чистильщики»… это логично. Она бы так поступила.
— Значит, война не с остатками. Война с призраками. С теми, кто придёт из тени, чтобы зачистить всех подряд. — Он провёл рукой по лицу. — Это меняет всё. Теперь мы не можем просто обороняться. Нужно найти их первыми. И уничтожить.
Он снова сел за стол, начал набрасывать план на листе бумаги. Я смотрела на него, на эту сосредоточенность, на эту холодную ярость, направленную теперь не на захват власти, а на защиту. На защиту нашего мира.
— Я поеду с тобой, — сказала я.
Он поднял голову.
— Нет. Это слишком опасно.
— Всё слишком опасно. Но если «Чистильщики» нацелятся на свидетелей, то я — главный свидетель. Я оперировала тебя. Я знаю о Еве. Я — их цель номер один после тебя. Я безопаснее всего буду рядом с тобой. И я могу быть полезна. Как врач. И как… приманка. Скоординированной.
Он долго смотрел на меня, его взгляд был тяжёлым, оценивающим. Потом он медленно кивнул.
— Хорошо. Но ты выполняешь всё, что я скажу. Без споров.
— Договорились.
Так я стала не просто партнёром в планировании. Я стала частью боевой операции. Моя война перестала быть метафорой. Она стала реальной, с картами, рациями, оружием (которое я, наконец, научилась заряжать и разряжать) и конкретной, страшной целью — найти и уничтожить «Чистильщиков» до того, как они уничтожат нас.
Мы провели в пути три дня, перемещаясь между безопасными домами, проверяя информацию от Лёхи. Наши люди выходили на контакты, устраивали засады, брали «языков». Постепенно картина прояснялась. «Чистильщики» были небольшой, элитной группой из четырёх человек. Они действовали без эмоций, как автоматы. И они уже убрали трёх бывших соратников Евы. Осталось, судя по их списку, ещё пять целей. И мы с Гордеевым были в этом списке.
На четвёртый день мы вышли на их след. Они арендовали квартиру в спальном районе крупного города, под видом рабочих вахтовиков. Наше наблюдение показало — их двое. Остальные, видимо, выполняли другие задания.
— Берём живьём, — приказал Гордеев. — Мне нужны имена заказчиков помимо Евы. И их база.
Штурм был запланирован на раннее утро. Я оставалась в машине с Артёмом и ещё одним охранником, в двух кварталах от места. У меня была рация и пистолет, который я теперь носила с собой без тени сомнения.
— Всё чисто, идём, — раздался в наушниках голос Гордеева.
Я смотрела на экран планшета, куда транслировалось изображение с камеры на бронежилете одного из наших. Темнота подъезда, лестница, дверь. Тихий щелчок — взлом. Затем — резкие вспышки, крики «Руки вверх!», звуки борьбы.
И тут я увидела на экране движение из соседней квартиры. Дверь приоткрылась, оттуда высунулся ствол с глушителем.
— Засада! Соседняя квартира! — крикнула я в рацию.
Но было поздно. Раздались приглушённые выстрелы. На экране замелькали огни, кто-то упал. Голос Гордеева, хриплый от ярости: «Второй группе, вход со двора! Немедленно!»
Я не думала. Я выхватила пистолет, выскочила из машины и побежала к дому. Артём кричал мне вслед, но я уже не слышала. Он был там. И его люди падали.
Я ворвалась в подъезд как раз в момент, когда из соседней квартиры выскочил человек в чёрном, целясь в спину Гордееву, который стоял над связанным «чистильщиком». Я не кричала. Я вскинула пистолет, как меня учили — двумя руками, и нажала на спуск.
Выстрел оглушил в замкнутом пространстве. Пуля ударила наёмнику в плечо, он дёрнулся, его выстрел ушёл в потолок. Гордеев развернулся, его выстрел был точным — в голову.
Всё затихло. Дым, запах пороха, кровь на стенах. Я стояла с дымящимся пистолетом в руках, вся дрожа от адреналина. Он подошёл ко мне, выхватил оружие, проверил, снял с предохранителя, которое я забыла сделать после выстрела.
— Идиотка, — прошептал он, но в его глазах не было гнева. Было что-то другое. Гордость? Ужас? — Ты спасла мне жизнь. Второй раз. Но больше так не делай.
— Не командую, — выдохнула я, и колени подкосились. Он подхватил меня.
Операция была успешной. Мы взяли одного «чистильщика» живьём, убили двоих. Четвёртый, как выяснилось, был в другом городе. Его взяли через час. Сеть была обезврежена. Война, наконец, закончилась по-настоящему.
В машине обратно он молча держал мою руку. Потом сказал:
— Ты выстрелила в человека.
— Да.
— И?
— И я рада, что он мёртв. Потому что он хотел убить тебя. — Я посмотрела на него. — Я стала тобой?
— Нет, — он покачал головой. — Ты стала собой. Той, кто готова защищать то, что ей дорого. Любой ценой. Добро пожаловать в мой мир, Вика. Окончательно.
Я прислонилась к его плечу. Я не чувствовала ни триумфа, ни отвращения. Была только усталость и странная пустота после битвы. Я прошла через свою первую войну. И вышла из неё другой. Не жертвой. Не наблюдателем. Воином. Его воином. И своей собственной.
Война кончилась. Но теперь я знала — в нашем мире затишье всегда временно. Но теперь я была готова. Потому что теперь у меня был не только он. У меня была его сила. И моя собственная. И этого было достаточно, чтобы встретить любую будущую бурю. Вместе.
ПОТЕРЯ
Тишина после войны оказалась громче самих выстрелов. Она была тяжёлой, насыщенной запахом пороха, крови и дыма сгоревших иллюзий. Я убила человека. Не скальпелем, не из необходимости спасти жизнь на операционном столе. Пистолетом. Чтобы спасти его. И эта мысль жила во мне отдельным, тёмным комком, который я носила с собой, как ещё один шрам.
Гордеев видел это. Он не утешал, не говорил пустых слов о «необходимости». Он просто был рядом. Молча. Иногда ночью, когда я вскрикивала во сне от кошмаров, где лицо того наёмника смешивалось с лицами моих пациентов, он будил меня, крепко обнимал и держал, пока дрожь не проходила. Он понимал. Он прошёл этот путь. Теперь он вёл по нему меня.
«Чистильщики» были обезврежены, их база данных расшифрована и разослана «куда следует» анонимно, чтобы окончательно похоронить остатки сети Евы. Крот, сломленный и понявший, что его последняя надежда — это сотрудничество, выдал все пароли, явки, схемы отмывания. Финансовые потоки Евы перетекли под контроль Гордеева. Он не стал их присваивать. Он начал их… легализовывать. Через фонды, через инвестиции в мою клинику и другие, настоящие, бизнесы. «Перезагрузка», — как он это называл. Империя зла превращалась во что-то другое. Может быть, не в добро. Но в силу, которую можно было направить в иное русло.
И в центре этой «перезагрузки» была я. Не как символ, а как двигатель. Моя клиника стала его главным легальным активом. Я принимала решения о расширении, о найме врачей, о закупке оборудования. Он финансировал, он обеспечивал безопасность, но вопросы медицины — это была моя территория. И он уважал эти границы. Впервые в жизни у меня была реальная, огромная, пугающая власть. И я училась ей пользоваться.
Аня вернулась из Милана, сияющая, полная впечатлений. Она ничего не знала о войне, о крови, о том, как близко смерть подобралась к её сестре. Она видела только успех: «Вика, ты гений! Эта клиника! Этот фонд!» Она обнимала меня, а я чувствовала себя лицемеркой, обнимая её руками, которые всего неделю назад держали пистолет. Но я улыбалась, потому что её безопасность и её счастье были той самой платой, ради которой я вошла в этот мир. И они были обеспечены. Ценой, которую она никогда не узнает.
Мы с Гордеевым начали потихоньку строить наш общий быт. Не в «Вершине», которую всё ещё восстанавливали после штурма, а в новом доме, более уютном, менее похожем на бункер. Он научился готовить омлет (у него отлично получалось). Я научилась разбираться в его отчётах и находила в них нестыковки, которые упускали его бухгалтеры. Мы ссорились из-за мелочей — из-за того, какой фильм посмотреть, из-за того, что он забывал сообщать, что задерживается. Обычные, глупые, человеческие ссоры. Они были… прекрасны. Потому что означали, что мы — просто люди. Пусть и очень странные.
Однажды вечером, после одной из таких ссор (я была недовольна, что он рискнул поехать на встречу без достаточной охраны), мы сидели молча на разных концах дивана. Потом он вздохнул.
— Ладно. Ты права. Я поступил как идиот.
— Да, — согласилась я.
— Но ты тоже ведёшь себя как… как жена, которая слишком беспокоится.
Слово «жена» повисло в воздухе. Мы смотрели друг на друга. Официально мы ещё не были мужем и женой. Но это было вопросом времени и формальностей.
— Я и есть жена, — сказала я наконец. — Просто пока без бумажки. И я буду беспокоиться. Это входит в условия.
Он усмехнулся, подошёл, сел рядом, обнял.
— Принимается. Буду сообщать. И носить бронежилет под пиджаком. Счастлива?
— Счастлива, — ответила я, и это была правда. Хрупкая, опасная, но правда.
Казалось, мы вышли на тихую, глубокую воду. Буря осталась позади. И тогда судьба, как всегда, нанесла удар в самое незащищённое место.
Это был обычный день. Я в клинике, у меня сложная консультация — ребёнок с редкой формой опухоли спинного мозга. Я изучала снимки, консультировалась с коллегами по видеосвязи, забыв обо всём. Мой телефон, лежащий в беззвучном режиме, разрывался от звонков. Я заметила это только через час.
Пропущенные вызовы: Артём (5), Неизвестный номер (3), снова Артём (7). Ледяная рука сжала мне сердце. Я вышла из кабинета, набрала Артёма.
Он ответил на первом гудке. Его голос был неестественно ровным, что было хуже любого крика.
— Доктор. Где вы?
— В клинике. Что случилось?
— Вам нужно срочно приехать. В «Вершину». Сейчас. За вами уже выехали.
— Артём, что случилось?! — в голосе моём прозвучала паника.
— Господин… — он сделал паузу, и в этой паузе прозвучал весь ужас мира, — …ранен.
Мир перевернулся. Я не помню, как собралась, как села в машину с охранниками, как мы мчались по городу. В голове стучало одно слово: Нет. Нет. Не может быть. Не снова.
«Вершина» всё ещё была на реконструкции, но часть помещений уже была обжита. Меня провели не в наши апартаменты, а в медицинский блок, который оборудовали после его операции. В коридоре стояли люди — его люди. У всех были каменные, закрытые лица. Никто не смотрел мне в глаза.
Я ворвалась в палату.
Он лежал на койке. Бледный, очень бледный. Глаза закрыты. К нему были подключены датчики, капельница. На груди — большая, тугая повязка. Возле него хлопотал незнакомый врач и две медсестры. Артём стоял у стены, его лицо было серым.
— Что случилось? — мой голос прозвучал чужим, хриплым.
Артём посмотрел на врача. Тот кивнул.
— Снайпер, — коротко сказал Артём. — На крыше соседнего здания, пока господин инспектировал стройку. Попал в грудь. Бронежилет взял основную энергию, но пуля… рикошетом. Повреждено лёгкое. Массивная кровопотеря.
Я подошла к койке, отстранила врача, взяла в руки планшет с показаниями. Давление низкое. Пульс частый, слабый. Сатурация — 90 и падает. Пневмоторакс. Гемоторакс.
— Его нужно в операционную! Сейчас! — скомандовала я.
— Мы готовим, — сказал врач. — Но риски…
— Я знаю риски! — рявкнула я, и все вздрогнули. — Везите. Я ассистирую.
Его перевезли в операционную, ту самую, где я оперировала его мозг. Теперь предстояло спасать грудь. Я на ходу мыла руки, натягивала халат. Мой разум отключил все эмоции. Был только пациент. Тяжёлый, с проникающим ранением грудной клетки. Нужно было остановить кровотечение, ушить лёгкое, дренировать плевральную полость.
Он был под общим наркозом. Его лицо под маской было спокойным, почти безмятежным. Я посмотрела на него на секунду, положила руку на его холодный лоб.
— Держись, — прошептала я. — Держись, любимый. Я не позволю.
Операция была тяжёлой, кровавой, но технически — в пределах моей компетенции. Я работала с холодной, безжалостной точностью. Каждый шов, каждый зажим, каждый миллиметр — на счету. Я нашла источник кровотечения — повреждённую межрёберную артерию. Коагулировала. Ушила разрыв в лёгком. Установила дренажи.
Всё это время в голове у меня бился один вопрос: как? Как снайпер оказался на крыше? Как прошёл через периметр? Кто?
Но сейчас это не имело значения. Имело значение только его жизнь, утекающая сквозь мои пальцы.
Через три часа операция была закончена. Давление стабилизировалось. Сатурация поползла вверх. Он был жив. Пока. Но состояние оставалось крайне тяжёлым. Следующие 48 часов были решающими.
Я осталась с ним в палате интенсивной терапии. Отказалась уходить. Артём принёс мне кофе и бутерброд, которые я проигнорировала. Я сидела у койки, держа его холодную руку в своей, и смотрела на мониторы, как когда-то после операции на мозге. Только теперь угроза была не изнутри. Извне.
Артём доложил, когда я смогла наконец оторваться от его лица.
— Снайпера нашли. Мёртвого. Цианид. Профессионал. Ни документов, ни следов. Оружие — иностранное, «непрослеживаемое». Заказчик неизвестен.
— Ева? — спросила я, хотя знала ответ.
— Нет. Её люди разгромлены или в тюрьме. Это кто-то другой. Новый игрок. Или старый, который решил, что сейчас удобный момент.
Кто-то, кто увидел в его «перезагрузке» слабость. Кто решил, что Гордеев, занятый легальным бизнесом и защитой женщины, утратил бдительность. И почти оказался прав.
Я смотрела на его бледное, безжизненное лицо, на повязку на груди, под которой скрывались мои швы, и чувствовала не страх. Чистую, ледяную ярость. Они попытались отнять его у меня. Снова. После всего, через что мы прошли.
Артём снова заговорил, нарушая мои мысли:
— Доктор… есть ещё одна проблема.
Я медленно повернула к нему голову.
— Аня.
Ледяная волна накрыла меня с головой.
— Что с Аней?!
— Она в безопасности. Под охраной. Но… мы перехватили коммуникацию. Кто-то интересовался её расписанием, маршрутами. Не пытались похитить. Пока. Но интерес — был.
Они били по всем фронтам. По нему. По мне через сестру. Они хотели не просто убить. Они хотели сломать. Уничтожить всё, что мы построили, всех, кого мы любили.
Я встала. Ноги дрожали, но я выпрямилась.
— Артём.
— Да, доктор.
— Ты теперь исполняющий обязанности. Пока он не встанет. Все решения — через меня. Понял?
Он кивнул, без тени сомнения. В его глазах я видела то же, что и в глазах других людей в коридоре — готовность подчиниться. Не потому что я «жена босса». Потому что они видели, как я оперировала. Как я командовала в операционной. Как я держала пистолет в подъезде. Я прошла проверку. Я стала своей.
— Первое: безопасность Ани — на максимальный уровень. Незаметно. Она не должна пугаться.
— Уже сделано.
— Второе: все текущие операции, все встречи — заморозить. Мы уходим в глухую оборону. Никаких внешних контактов без моего одобрения.
— Понял.
— Третье: найди того, кто это сделал. Не исполнителя. Заказчика. Используй все ресурсы. Все. Я даю тебе карт-бланш.
— Будет сделано.
— И последнее… — я подошла к окну, глядя на ночной город, где где-то притаился наш новый враг. — Готовь документы. На брак. Как только он придёт в себя — мы поженимся. Официально. Публично. Пусть все знают, что мы — одно целое. И тронуть одного — значит объявить войну обоим.
Артём молча кивнул. Он понял. Это был не романтический жест. Это был политический акт. Консолидация власти. Заявление о силе.
Я вернулась к койке, снова взяла его руку.
— Слышишь? — прошептала я. — Мы с тобой теперь официально. Так что ты не смей меня бросать. У нас свадьба.
Он не ответил. Только монитор показывал ровную, слабую линию его жизни.
Я сидела рядом, и ярость внутри меня кристаллизовалась в холодную, твёрдую решимость. Они отняли у нас покой. Они попытались отнять его жизнь. Теперь я отниму у них всё. Я найду их. И я уничтожу. Не как врач. Не как жертва. Как его жена. Как хозяйка этой новой, только что родившейся империи, построенной на наших костях.
Потеря была невосполнима — мы потеряли иллюзию безопасности. Но мы обрели нечто другое — окончательное, бесповоротное единство. В горе. В ярости. В готовности к новой войне. И на этот раз я буду вести её не из штаба. Я буду на передовой. Рядом с ним. Потому что он был моей половиной. И теперь, когда его не было рядом, чтобы защищать, защищать пришлось мне. Всё, что нам было дорого. Начинался новый этап. И я была готова.
продолжение следует...