Звонок раздался глубокой ночью, разрывая сон Виктора. Он вздрогнул и, еще не до конца проснувшись, схватил трубку.
— Витя? Это Ира. Прости, что ночью… — голос сестры был прерывистым, полным слез.
— Ира? Что случилось? С Тамарой Леонидовной? — Виктор сразу присел на кровать.
Сердце, пошатнувшееся после двух инфарктов, учащенно застучало.
— Она… она совсем плохая. Сегодня вечером случился приступ. Бледная, не дышала почти, я думала, все… "Скорую" еле дождались. Сделали укол, сказали, прединфарктное состояние. И это… это только начало, Витя.
— Начало чего? Говори ясно! — Виктор уже встал, автоматически начиная собираться.
— Врач на ушко мне сказал… — Ирина понизила голос до шепота, драматичного и леденящего. — Почки отказывают. Сердце — тряпка. Сосуды… как ржавые трубы. Шансов, братец, нет. Дни сочтены. Она может угаснуть в любой момент. И главное, понимаешь… она всё чувствует. Чувствует, что умирает.
Виктор опустился на стул. Перед глазами встал образ отца. Суровый, но справедливый человек.
Его последние слова за год до смерти были: "Витя, ты за семью в ответе. За Тамару и Иру, хоть они тебе и не родные. Квартира наша – ваша общая кровь. Делите по-честному".
Квартира находилась в старинном доме в центре, была сейчас почти музейная ценность.
Отец завещал ее поровну Виктору, падчерице Ирине и второй жене Тамаре Леонидовне, с правом пожизненного проживания последней.
— Я выезжаю, — хрипло сказал Виктор.
— Приезжай… Одна я не справлюсь. И морально, и физически. Она ведь почти лежачая теперь. Нужны лекарства, специальное питание, памперсы… У меня одной денег не хватит.
*****
Виктор приехал в отчий дом, где прошло его детство. Теперь он пах лекарствами и болезнью.
Тамара Леонидовна, прежде бодрая и резкая женщина, лежала в своей комнате, обложенная подушками.
Она, действительно, выглядела ужасно: серая кожа, впалые щеки, дрожащие руки.
— Витенька… извини… беспокою… — простонала она, когда он вошел.
— Что вы, Тамара Леонидовна, — Виктор взял ее иссохшую руку, и сердце его сжалось от жалости. — Держитесь. Мы с Ирой поможем.
Ирина стала его главным источником информации. Каждый день – новые тревожные сводки.
— Сегодня давление 70 на 40, еле откачали, — говорила она, заламывая руки. — Врач из платной клиники был, сказал, нужен постоянный уход и дорогущие капельницы для поддержки сердца. Без них – неделя, не больше.
— Сколько? — мрачно спрашивал Виктор.
— За один курс… 90 тысяч. Но это продлит ей жизнь, Витя. Хоть на месяц-другой. Мы же не можем просто смотреть, как она угасает? Папа бы не простил нам этого...
Виктор копил на операцию себе на сердце – шунтирование, которое не покрывалось квотами.
Он уже собрал почти половину нужной суммы, откладывая пенсию и скромные доходы от консультаций, но все равно молча перевел Ирине 90 тысяч рублей.
Его собственная операция отодвинулась в туманное будущее. Через неделю Ирина сообщила новость, еще более страшную:
— Она сегодня в сознании спрашивала про завещание. Говорит: "Зачем я вам, я обуза? Может, все вам сразу отписать, чтобы не делить?" и плачет, Витя. Говорит, что хочет, чтобы мы с тобой не ссорились после ее смерти. Но как я могу одна настаивать на своем? Она ведь на моем попечении! Люди скажут, я ее уговорила, пока она в беспамятстве!
Виктор почувствовал холодок под лопатками.
— Ничего переписывать не нужно. Пусть все остается, как завещал отец.
— Но она же мучается от мысли, что делит нас! Это ее последняя воля, по сути! — настаивала Ирина. — Ты подумай. Я тут день и ночь, я вижу все ее страдания. А ты приезжаешь раз в неделю. Тебе проще.
Виктор, мучимый чувством вины ("приезжаешь раз в неделю" – это было правдой, но у него была своя жизнь, свои проблемы со здоровьем), согласился подумать. Его мысли прервал звонок сына, Сергея.
— Пап, как дела с бабушкой Тамарой?
— Плохо, Сережа. Очень плохо. Ира говорит, счет идет на дни.
— А… ты уверен? — в голосе сына прозвучал скепсис. — Я помню, на поминках у деда она выглядела крепче тебя. А теперь вдруг такое резкое ухудшение?
— Возраст, болезни копятся, — вздохнул Виктор. — Да и горе после отца… Она его очень любила.
— Ладно… Ты только смотри, пап, не раздавай все свои сбережения. Тебе самому здоровье нужно поддерживать. Я тут кое-что узнал про цены на лекарства… Многие из тех, что Ирина твоя называет, стоят в разы дешевле.
Но Виктор отмахнулся. Он решил, что сын далеко и не видит всей картины. А картина, которую рисовала Ирина, была ужасной.
Через месяц состояние Тамары Леонидовны стало катастрофическим. Ирина прислала Виктору фотографию: мачеха лежала с закрытыми глазами, к руке была приклеена капельница, рядом – кислородный баллон.
– Врач говорит, это конец. Она уже не в себе, бредит. Но сегодня, в момент просветления, она позвала нотариуса. Составила новое завещание. Витя, я не знаю, что делать. Она отписала все мне. Тебе – только дедушкины часы и библиотека. Я уговаривала ее не делать этого, клянусь! Но она сказала: "Виктор приезжал редко, а ты – мое все. Он простит", – гласило сообщение неродной сестры.
Виктора будто ударили обухом по голове. Не жадность говорила в нем (хотя мысль о квартире, которая теперь ускользала, была горькой), а жгучее чувство несправедливости.
Он ведь столько вложил денег, сил и переживаний, да и отец завещал все поровну...
Мужчина тут же примчался в квартиру отца. Ирина открыла ему дверь, слегка удивленная.
— Она спит. Под седативными. Не буди, — сказала она тихо. — Вот завещание. Копия.
Виктор молча прочитал текст. Все было четко: трехкомнатная квартира – Ирине Захаровой.
Ему – движимое имущество. Ниже, на листке, стояла подпись Тамары Леонидовны.
— Я не могу это принять, Ира.
— А я могу?! — вспыхнула сестра. — Но что я могу сделать? Оспорить завещание умирающей женщины? Называть себя в суде сволочью, которая вынудила? Я живу здесь, Витя! У меня нет другой крыши над головой! Ты-то в своем гнезде сидишь! А я останусь на улице, если начнутся тяжбы! И потом… — она опустила глаза. — Ты же ей на операцию денег не дал. Она знает.
— Как не дал?! Я перевел 90 тысяч! И еще 50 на эти ваши импортные препараты!
— Мало, Витя! Нужна была операция на почке! Еще 300! Ты сказал, что у тебя нет. Вот она и обиделась. Сказала: "Сынок не спас, а дочка выхаживает".
Виктор чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его поступки, мотивы – все было перевернуто с ног на голову.
Он, отдававший последнее, представал скрягой. Мужчина уехал домой, раздавленный.
В тот вечер ему стало плохо. Поднялось давление, появилась сильная боль в груди.
Он вызвал "Скорую". В больнице, под капельницей, мужчина позвонил сыну и все выложил.
— Пап, стой. Ты говоришь, она в бреду и под седативными?
— Да. Ира сказала.
— А как тогда она могла адекватно выразить свою волю нотариусу? Это же первый пункт для оспаривания! Пап, тут пахнет жареным. Дай мне номер их домашнего телефона и адрес. Я что-нибудь придумаю.
Сергей придумал "подарок для бабушки" – современную беспроводную колонку с функцией голосового помощника.
"Чтобы она, не вставая, музыку включала или радио, голосом командовала. Это скрасит ее дни".
Виктор, скептически относясь к идее, все же привез мачехе и сестре устройство. Ирина, уставшая и озабоченная, лишь махнула рукой:
– Ставь, если хочешь. Только она вряд ли разберется.
Колонку поставили в гостиной, в соседней со спальней Тамары Леонидовны. Сергей настроил ее удаленно.
На самом деле, устройство было оснащено чувствительным микрофоном и могло передавать звук в режиме реального времени на защищенный сервер по команде.
*****
Прошла неделя. Виктор, морально разбитый, почти смирился с потерей наследства и, что хуже, с разрушенными отношениями с сестрой.
Он решил съездить в последний раз в квартиру отца, забрать книги, которые ему отписали.
Мужчина решил приехать рано утром, без звонка, чтобы не встречаться с Ириной.
Он поднялся на нужный этаж. У двери услышал из квартиры голоса и замер. Это был голос Ирины, но не усталый, а бодрый, даже веселый, и… голос Тамары Леонидовны, вполне внятный, чуть хрипловатый, каким он и был всегда.
Виктор приложил ухо к двери. Слов было не разобрать. Тогда он дрожащими руками достал телефон, открыл приложение, которое дал ему Сергей, и нажал на кнопку "активировать микрофон".
В наушниках (он, по совету сына, взял их с собой) раздался четкий звук из квартиры.
Голос Ирины: "…так он и повелся, бедняга. Думаю, теперь не сунется. Все, мамочка, мы на финишной прямой".
Голос Тамары Леонидовны: "А нотариус-то ничего не заподозрил? Я же еле-еле руку держала, специально трясла".
Ирина: "Ничего. Я ему сказала, что у тебя болезнь Паркинсона. Он только сочувственно цокал. Документ в полном порядке. Как только мы его на руки получим, мы вступим в права, продадим эту трущобу и махнем в Сочи, к морю. Хватит нам с лихвой".
Тамара Леонидовна: "А Виктор-то… Он, вон, сколько денег перечислил. Жалко парня, честно".
Ирина: "Что? Жалко? Он нам полквартиры стоит! И не забывай, он тебе не родной. Он тебя никогда за мать не признавал. А мы с тобой – настоящая семья. Мы выстрадали эту квартиру!"
Тамара Леонидовна вздохнула: "Ладно, ладно… Ой, мой сериал скоро начинается. Давай кофе сварим, как вчера, с коньяком? Для бодрости духа?"
Ирина засмеялась: "Давай. Только тише. Вдруг этот дурак опять под дверью шляется? Хотя нет, он теперь, наверное, свое разбитое сердце лечит".
В ушах у Виктора стоял оглушительный звон. Он видел белые вспышки перед глазами.
В квартире наступила мертвая тишина. Потом зашуршали шаги. Дверь приоткрылась на цепочку.
На пороге стояла Ирина. На ней был домашний халат, лицо со следами легкого удивления.
— Витя? Ты что… так рано? Мы… маме плохо, она спит…
— Открой дверь, Ирина, — сказал Виктор ледяным тоном, который он использовал на службе с провинившимися подчиненными.
— Ты с ума сошел? Я сказала…
— Открой дверь! — его рык прогремел в тихой подъездной клетке так, что, казалось, задрожали стекла.
Ирина, побледнев, отстегнула цепочку. Виктор вошел и сразу же шагнул в гостиную.
На диване, в ярком халате, с чашкой в руке сидела Тамара Леонидовна. Рядом на столике стояла бутылка дорогого коньяка.
Никаких капельниц, кислородных баллонов и предсмертной бледности не было. Лишь легкий испуг и быстро сменяющая его наглость.
— Витенька… какими судьбами? — попыталась она изобразить слабость, но голос не слушался.
— Для бодрости духа, Тамара Леонидовна? — переспросил Виктор, кивая на коньяк. — Или это новое лекарство от отказа почек?
Он вынул телефон и нажал кнопку. Из динамика полился их недавний разговор:. Лица обеих женщин превратились в маски ужаса. Ирина первой пришла в себя.
— Это… это подделка! Монтаж! Ты нас подслушивал?! Это незаконно!
— Незаконно вымогать деньги, симулировать смертельную болезнь и мошенничать с завещанием, — парировал Виктор. — Запись я уже отправил своему адвокату и сыну. И, кстати, доброе утро, — он повернулся к колонке. — Сережа, ты все слышал?
Из колонки раздался голос Сергея: "Привет, тетя Ира, здравствуйте, Тамара Леонидовна. Да, слышал отлично. Весь наш разговор сохранен на трех серверах. Пап, я уже все отправил юристу. Он говорит, состава для уголовного дела – хоть отбавляй. Мошенничество, причинение морального вреда, возможно, даже доведение до попытки инфаркта".
Тамара Леонидовна вдруг закашлялась и схватилась за сердце. Но теперь этот жест выглядел жалкой пародией.
— Ой… мне плохо… — застонала она.
— Вызывать "Скорую"? — холодно спросил Виктор. — Давайте. Я лично расскажу врачам, как вы с дочкой в течение полугода разыгрывали комедию для "поддержки бодрости духа" за мой счет. Думаю, в психиатрическом отделении вам быстро поставят другой диагноз.
Ирина рухнула на стул. Вся ее уверенность мгновенно испарилась.
— Витя… братец… мы… мы просто испугались. Мы думали, ты нас выгонишь, квартиру заберешь…
— Отец завещал нам поровну. Я никогда не пошел бы против его воли, а вы… вы пошли против всего. Против памяти отца, против семьи, против простой человеческой порядочности.
Он посмотрел на сестру, ставшую чужим, расчетливым человеком, и на мачеху, разыгравшую эту подлую пьесу.
— У вас есть два варианта. Первый: я иду в полицию с этими записями, историями переводов денег и показаниями врачей, которых вы, я уверен, подкупили. Мошенничество в особо крупном размере, суд, возможно, реальный срок. И завещание, разумеется, будет оспорено.
Ирина молчала, уставившись в пол.
— Второй вариант: вы в течение недели составляете новый документ у того же нотариуса. Восстанавливаете волю отца: поровну мне и Ирине, с твоим правом проживания, Тамара Леонидовна. Все деньги, которые я перевел на твое "лечение", вы возвращаете мне в полном объеме. И мы больше никогда не общаемся. Отныне вы для меня – чужие люди. Квартира будет продана, вы получите свою долю и делаете с ней что хотите.
Виктор произнес эти слова, повернулся и пошел к выходу. На пороге мужчина обернулся.
— А часы отца и библиотеку… вы можете оставить себе. На память. Мне от вас больше ничего не нужно.
Дверь за ним тихо закрылась. В гостиной повисла тяжелая тишина. Женщины обменялись задумчивыми взглядами, которые говорили сами за себя.
Спустя два месяца спорная квартира была продана, а деньги с ее продажи – честно поделены.
Виктор получил не только свою часть, но и те суммы, что переводил на "лечение" мачехе. Больше родственники не виделись.