— Да ладно тебе, она всё равно дома сидит, ничего не делает. Какой ей отпуск?
Голос мужа доносился из кухни. Он разговаривал по телефону с братом, не подозревая, что я стою в коридоре с корзиной грязного белья.
— Нет, ну серьёзно, Лёх. Ей-то зачем на море? Она и так целыми днями отдыхает.
Корзина выпала из рук. Носки, футболки, полотенца рассыпались по полу. Я смотрела на эту кучу и понимала — двенадцать лет моей жизни только что обесценились одной фразой.
Ничего не делает. Отдыхает.
Игорь вышел на кухню, увидел меня посреди коридора.
— Ты чего тут стоишь? Бельё рассыпала.
— Слышала, что ты сказал.
— Что сказал? — он нахмурился. — А, это... Ну Лёха спрашивал, поедем ли мы с ними в Турцию. Я сказал — не знаю.
— Ты сказал, что я «ничего не делаю».
— Ну а что? — он пожал плечами. — Ты же не работаешь. Дома сидишь.
Дома сижу. Вот так просто. Дома сижу.
Я присела на корточки, начала собирать бельё обратно в корзину. Руки дрожали.
— Свет, ты чего молчишь? Обиделась, что ли?
— Нет. Просто думаю.
— О чём?
— О том, что я делаю целыми днями, пока «дома сижу».
Игорь фыркнул.
— Ну, готовишь там, убираешь. Обычные женские дела. Это же не работа.
Обычные женские дела. Не работа.
Я подняла корзину и молча пошла в ванную.
***
Той ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок и считала.
Двенадцать лет назад я уволилась с работы. Старший сын пошёл в школу, младшая — в садик. Игорь сказал: «Зачем тебе горбатиться за копейки? Я зарабатываю нормально. Сиди дома, занимайся детьми».
Я согласилась. Думала — временно, пока дети маленькие. Потом вернусь на работу.
Не вернулась. Дети росли, дел не убавлялось. Завтраки, обеды, ужины. Уборка, стирка, глажка. Магазины, поликлиники, школы. Родительские собрания, кружки, секции. Проверка домашки, разговоры по душам, разруливание конфликтов.
А ещё — огород на даче. Заготовки на зиму. Ремонт, который «проконтролировать». Родители Игоря, которым «надо помочь».
Двенадцать лет. Без выходных, без отпусков, без больничных.
И ни разу — ни разу! — никто не сказал «спасибо». Ни муж, ни дети, ни свекровь.
Потому что это «обычные женские дела». Не работа.
Утром я встала с чётким планом.
***
За завтраком Игорь жевал омлет и листал телефон. Дочь Алина, семнадцать лет, ковыряла творог. Сын Димка, двадцать один год, вообще не вышел — отсыпался после ночной смены.
— Вкусно, — буркнул Игорь, не поднимая глаз.
Это было максимум похвалы, на которую он был способен. «Вкусно». Одно слово. За двенадцать лет я, наверное, приготовила тысяч пятнадцать блюд. И услышала «вкусно» раз сто.
— Игорь, нам надо поговорить.
— Чего? — он оторвался от телефона. — Что-то случилось?
— Случилось. Вчера.
— А, ты про то... — он отмахнулся. — Свет, ну я же не со зла. Просто Лёха спросил, я ответил. Чего ты раздуваешь?
— Я не раздуваю. Я хочу понять. Ты правда считаешь, что я ничего не делаю?
— Ну... — он замялся. — Не то чтобы ничего. Но это же не работа. Работа — это когда деньги получаешь.
— То есть если бесплатно — не считается?
— Ну, типа того.
— Хорошо. Тогда давай посчитаем.
Я достала блокнот. Ночью составила список — всё, что делаю за день.
— Это что? — Игорь скривился.
— Список моих «обычных женских дел». Давай прикинем, сколько бы это стоило, если бы ты нанял людей.
— Свет, ты серьёзно?
— Абсолютно.
Алина отложила вилку, смотрела с интересом.
— Итак. Уборка квартиры — три раза в неделю. Клининговая компания берёт от трёх тысяч за раз. Это тридцать шесть тысяч в месяц.
— Ты не три раза убираешь...
— Пылесосить, мыть полы, протирать пыль — три раза. Генеральная — раз в неделю. Но ладно, округлим вниз. Двадцать тысяч в месяц. Согласен?
Игорь молча кивнул.
— Готовка. Завтрак, обед, ужин. Плюс выпечка, заготовки. Повар на дому — от пятидесяти тысяч в месяц. Но я не профессионал, скинем до тридцати.
— Свет...
— Не перебивай. Стирка и глажка — ещё пять тысяч, если сдавать в прачечную. Покупка продуктов — доставка стоит денег, плюс время на выбор. Ещё пять.
Я листала блокнот.
— Забрать Алину из школы, отвезти на танцы, на репетитора. Раньше — Димку на хоккей. Няня-водитель — от сорока тысяч. Сейчас Алина взрослая, но я всё равно вожу, потому что «так быстрее».
— Мам, я могу сама... — начала Алина.
— Можешь. Но почему-то не ездишь.
Она замолчала.
— Дальше. Огород на даче — я там пашу всё лето. Наёмный работник — от тысячи в день. За сезон — тысяч пятьдесят. Уход за твоими родителями — продукты, врачи, разговоры. Сиделка стоит от тридцати тысяч в месяц.
— Они же не лежачие!
— Не лежачие. Но кто к ним ездит каждую неделю? Кто возит по больницам? Ты?
Игорь отвёл глаза.
— Итого, — я закрыла блокнот. — Минимум сто тысяч в месяц. Если бы ты платил за всё это. За двенадцать лет — это около пятнадцати миллионов рублей.
Тишина.
— Ты... — Игорь откашлялся. — Ты это к чему?
— К тому, что я работаю. Каждый день, без выходных. Бесплатно. И вместо благодарности слышу, что «ничего не делаю».
— Ну я же извинился...
— Нет, Игорь. Ты не извинился. Ты сказал «не со зла». Это разные вещи.
Он встал, швырнул салфетку на стол.
— Знаешь что? Я на работу опаздываю. Потом поговорим.
И ушёл.
Алина сидела тихо, глядя в тарелку.
— Мам... — начала она. — Я не знала, что ты так... Ну, что тебе обидно.
— А ты спрашивала?
Она покачала головой.
— Вот и папа не спрашивал. Никто не спрашивал.
***
Вечером Игорь пришёл с цветами. Стоял в прихожей, мялся.
— Свет, я подумал... Ты права. Я был несправедлив.
— И?
— И... прости. Я ценю то, что ты делаешь. Правда.
— Это хорошо. Но слов мало.
— В смысле?
— В прямом. Ты двенадцать лет говорил одно, а думал другое. «Спасибо» сейчас ничего не изменит.
— А что изменит?
— Действия.
Он поставил цветы на тумбочку, прошёл на кухню. Я шла следом.
— Какие действия?
— Во-первых, я хочу деньги.
— Какие деньги?
— Свои. На личный счёт. Каждый месяц.
— Ты же тратишь с карты...
— Я трачу на семью. На продукты, на детей, на бензин. Личных денег у меня нет. Если я захочу купить себе платье — я должна просить. Если захочу подругу угостить кофе — должна отчитываться.
— Ты никогда не говорила...
— Говорила. Ты не слышал.
Игорь сел на стул, потёр лицо руками.
— Ладно. Сколько?
— Тридцать тысяч в месяц. Это минимум.
— Тридцать?!
— Ты зарабатываешь сто двадцать. Тридцать — это двадцать пять процентов. Меньше, чем я «стою» по рынку.
— Но это же... Это же много!
— Домработница в Москве получает сорок-пятьдесят. Я прошу тридцать. И то — на себя, не на семью.
Он молчал.
— Во-вторых, — продолжила я. — Отпуск. Раз в год. Минимум две недели. Без тебя, без детей. Одна или с подругами.
— А дети?
— Алине семнадцать. Димке двадцать один. Они взрослые. Справятся.
— А я?
— А ты научишься готовить. Или закажешь доставку. Или похудеешь наконец.
Он хмыкнул. Почти улыбнулся.
— В-третьих. Выходные. Суббота — мой день. Я не готовлю, не убираю, не решаю проблемы. Хочу — сплю до обеда. Хочу — иду в кино. Хочу — сижу в кафе.
— А мы?
— А вы — как хотите. Едите сами, убираете сами. Один день в неделю.
Игорь откинулся на спинку стула.
— Свет, это ультиматум?
— Это условия. Двенадцать лет я жила по твоим правилам. Теперь — по нашим. Общим.
— А если я не соглашусь?
— Тогда я устроюсь на работу. Буду приходить вечером уставшая, как ты. Готовить — через раз. Убирать — когда успею. Детьми заниматься — по остаточному принципу. Как у всех работающих женщин.
— Но ты же говорила, что хочешь быть дома...
— Хотела. Когда думала, что это ценят. А если не ценят — какой смысл?
Игорь долго молчал. Я видела, как он думает, взвешивает, просчитывает.
— Ладно, — сказал он наконец. — Согласен.
— На всё?
— На всё. Тридцать тысяч, отпуск, выходные. Только... Свет, я правда не понимал. Думал, тебе нравится.
— Мне нравилось. Пока я чувствовала себя нужной. А когда услышала «ничего не делает» — что-то сломалось.
— Я идиот.
— Бываешь.
Он встал, подошёл, обнял неловко.
— Прости меня. Серьёзно.
— Прощаю. Но запомни — слова должны совпадать с делами. Если через месяц опять «она дома сидит» — я уйду.
— Не уйдёшь.
— Уйду, Игорь. Мне сорок четыре года. Ещё не поздно начать сначала.
Он отстранился, посмотрел мне в глаза.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
***
Прошло полгода.
Тридцать тысяч падают на мою карту первого числа. Игорь ни разу не забыл, ни разу не задержал.
В апреле я летала в Калининград с подругой. Пять дней, море, янтарь, рестораны. Вернулась — дома чисто, в холодильнике еда. Димка готовил, Алина убирала. Справились.
По субботам я сплю до десяти. Потом — кофе в любимой кофейне, книжка, прогулка. Вечером могу приготовить ужин, а могу — не готовить. Как захочу.
Игорь изменился. Не сразу, не вдруг. Но стал замечать. «Спасибо за ужин». «Вкусный пирог». «Ты устала? Давай я посуду помою».
Мелочи? Может быть. Но из мелочей складывается жизнь.
Алина как-то сказала:
— Мам, ты другая стала.
— Какая?
— Спокойнее. И... счастливее, что ли.
Счастливее. Наверное, да. Потому что теперь я знаю себе цену. И другие — тоже знают.
Двенадцать лет я была невидимкой. Делала всё, ничего не просила. Думала — так правильно, так надо. Жена должна, мать должна, женщина должна.
А оказалось — никто никому ничего не должен. Если отдаёшь — имеешь право требовать взамен. Не любовь, не благодарность даже. Просто уважение.
Игорь недавно сказал брату по телефону:
— Нет, Лёх, мы не поедем. Света в мае летит в Питер, ей отпуск положен.
Положен. Не «она хочет», не «она просит». Положен.
Одно слово — а сколько в нём изменилось.
Я слышала этот разговор. Стояла в коридоре, как тогда, полгода назад. Только теперь — улыбалась.
Иногда нужно сказать вслух то, что копится годами. Иногда нужно поставить условия. Иногда нужно пригрозить уйти, чтобы остаться.
Я осталась. Но уже не домработницей. Женой, матерью, человеком.
И это — лучший результат, который можно было получить.
А вы когда-нибудь считали, сколько «стоит» ваш домашний труд?