Представьте себе, что вы идете не по туристической тропе, а по едва заметной звериной тропке в уральской тайге. Воздух густой, прохладный, пахнет прелой хвоей и влажной землей. Под ногами хрустит валежник, и вдруг взгляд цепляется за что-то необычное: аккуратную груду камней, будто сложенную чьей-то рукой много лет назад. Рядом — яма, уже почти сглаженная временем, но слишком правильная, чтобы быть естественной. А чуть поодаль, под слоем мха, угадывается прямоугольный фундамент. Кто здесь жил? Зачем в этой глуши, за десятки верст от ближайшего селения, кому-то понадобилось складывать печь или ставить сруб? Тишина вокруг не дает ответа, но кажется, что сами деревья, эти древние исполины, помнят. Они помнят шаги тех, для кого этот лес был не просто скоплением деревьев, а последним прибежищем, крепостью, храмом и домом. Тех, кого преследовала империя, но кто сам выбрал себе в тюремщики — безмолвие, а в охранники — медведей да волков. Это история заселения Урала старообрядческими скитами. Но это не сухое историческое повествование. Это попытка услышать тот далекий шёпот, который доносится из-под слоя хвои и вековой пыли на страницах старых дневников.
Чтобы понять, почему эти люди пришли именно сюда, нужно мысленно перенестись в совсем другую Русь — Русь середины XVII века. Мир тогдашнего человека был невероятно тесен и одновременно безгранично глубок. Его вселенная ограничивалась околицей родной деревни, а горизонты души упирались в самые основы мироздания, которые были прописаны в церковных книгах. Вера была не чем-то отдельным, она была самой тканью бытия. Каждый жест в молитве, каждая буква в молитвослове, каждая ниточка в одежде священника имела сакральный, непреложный смысл. И когда патриарх Никон, движимый идеей унификации с греческими канонами, начал менять эти самые жесты и буквы, для миллионов это было не реформой, а апокалипсисом. Представьте, что вам говорят, что солнце всходит на западе, а трава отныне синяя. Так же чувствовали себя и они. Двуперстие, которым их руки с детства слагали крестное знамение, вдруг объявили ересью. Слово «Исус», которое они читали в книгах, велели писать как «Иисус». Земные поклоны заменили на поясные. Мир, который держался на этих столпах, рухнул. Церковный раскол стал трещиной в самой русской душе. Одна часть общества пошла за нововведениями власти, другая — уцепилась за старину с силой обреченных. Начались гонения, жестокие и беспощадные. И тогда самые стойкие, самые непреклонные сделали страшный и великий выбор: они решили бежать. Бежать не в другую страну, а в другую реальность — в глушь, в пустынь, в «край непуганых птиц». Так взгляд отчаявшихся людей устремился на восток, за Камень, как тогда называли Урал. Там, в слухах и легендах, лежала таинственная страна Беловодье — земля, где течет молочная река в кисельных берегах, но не в сказочном, а в духовном смысле: где можно свободно молиться по-старому.
И Урал их принял. Не с распростертыми объятиями, конечно. Он встретил их стужей зим, гнусом летом, непроходимыми чащами и каменными грядами. Но именно эта суровость и была нужна беглецам. Государству, которое преследовало их, было куда сложнее протянуть свою длинную руку в эту глухомань. Лес стал их союзником. И здесь, среди вековых кедров и елей, родился феномен старообрядческого скита. Что это было? Попробуйте представить не монастырь с золотыми куполами, а нечто совершенно иное. Чаще всего — это две-три избушки-кельи, срубленные топором из местного леса. Иногда — землянка, выкопанная в склоне холма, крыша которой поросла дерном и почти сливалась с землей. А бывало и так, что скитом становилась естественная пещера в скале, где сухо и можно укрыться от непогоды. Жили в них не обязательно монахи в классическом понимании. Туда уходили целыми семьями, бежали крестьяне, солдаты, посадские люди. Их объединяло одно: отказ от мира, который, по их убеждению, «впал в ересь». Скит был микровселенной, живущей по своим законам. Там молились по древним книгам, которые приносили с собой и бережно переписывали уже на месте. Там вели свое небольшое хозяйство: держали коз или корову, разводили огород на лесной поляне, собирали грибы и ягоды. Скит был одновременно крепостью, университетом (здесь хранили и переписывали древние тексты) и духовным центром для таких же, как они, разбросанных по окрестным деревням старообрядцев. Сюда тайком приходили на исповедь, здесь крестили детей, здесь же хоронили своих мертвых на маленьком скитском кладбище.
Одной из таких точек на карте уральского старообрядчества, словно уголь, тлеющий под пеплом истории, был скит на озере Сунгуль. История его похожа на притчу о несгибаемости. Возник он в начале XIX века, и интересно, что первоначально ему покровительствовал не кто-нибудь, а могущественный заводчик Лев Расторгуев. Да-да, тот самый, чье имя гремело на всем Урале. Этот факт словно показывает нам двойственность той эпохи: официальная власть гнала староверов, но местные «короли» промышленности, ценившие их честность и трудолюбие, часто закрывали глаза на их веру или даже тайно помогали. Так, на живописном мысу, вдающемся в озерную гладь, среди сосен и скал выросли первые постройки. Место было выбрано не случайно — отрезанное водой, оно было естественно защищено. Но покой длился недолго. Царские власти, озабоченные любым инакомыслием, прислали солдат. Скит был разорен. Казалось бы, точка. Но не для этих людей. Часть ушла дальше, в Сибирь. А часть, проявив невероятную гибкость ума, пошла на формальный компромисс — перешла в единоверие (это позволяло использовать старые обряды, но подчиняться официальной церковной власти). Казалось, они сдались. Но это была лишь видимость. Духовный лидер общины, старец Макарий (в миру — Михаил Митрин), внешне признавая новые порядки, внутри скита продолжал хранить и практиковать старую веру. Его много раз судили, сажали под арест, но он, как упрямый корень, пробивался снова и снова, восстанавливая жизнь на пепелище. После его смерти место опустело, но ненадолго. Уже на рубеже XX века сюда, на тот же мыс, прозванный в народе «Монашки», пришли две женщины — матери Фекла и Елена. Они основали женский скит. Представьте их жизнь: зимние метели, заносящие избушки по крышу, летние труды на огороде, тихие вечера за перепиской книг при свете лучины. К 1920-м годам здесь жило уже более тридцати сестер. Они не просто молились — они создали свой маленький, ухоженный мир: развели цветники, за которыми ухаживали с особым тщанием. Говорят, до сих пор на том мысу весной буйно цветет сирень, посаженная их руками. Но новая, советская власть, пришедшая на смену царской, увидела в них такую же, если не большую, угрозу. Зимой 1928-29 годов, в лютые морозы, приехали чекисты. Молодых монахинь разогнали, стариц арестовали, а скит окончательно стерли с лица земли. Сегодня, если вы найдете в себе силы дойти до того мыса, вы увидите лишь немых свидетелей: груды камней от фундаментов, глубокий колодец, выложенный изнутри диким камнем, и десятки могильных холмиков, обложенных плитняком. И ту самую сирень. Тишина здесь особая — не пустая, а насыщенная памятью.
Но Урал велик, и таких точек памяти на нем — как звезд на небе. Возьмите карту, и многие названия заговорят с вами на особом языке. Остров Веры на озере Тургояк. Легенды гласят, что в XIX веке там в полном уединении жила отшельница по имени Вера. Позже там возник целый скит. А как молились? Да очень просто: иконы развешивали прямо на ветвях вековых сосен, и сам лес становился живым, дышащим храмом. Или Веселые горы на Среднем Урале. Непроходимый лабиринт из скал, бурелома и топких болот. Идеальное убежище. Здесь двести лет, как призраки, жили отшельники. Они не строили больших скитов, а ютились поодиночке в пещерах или крошечных избушках. Их имена — Герман, Максим, Григорий — сохранились лишь в памяти таких же, как они, и на самодельных деревянных крестах. Только в 1905 году, после царского манифеста о веротерпимости, сюда, к могиле особенно почитаемого старца Павла, хлынул поток паломников. Люди шли тайком, рискуя, чтобы просто постоять у камня и почувствовать связь с тем, кто сумел сохранить себя в этом безмолвии. А есть еще Бахметские болота — гигантское, гиблое место на границе областей. Казалось бы, жизнь там невозможна. Но в самом сердце этой топи есть остров, названный в честь старца Авраамия. По преданиям, он был одним из первых, кто принес идею духовного бегства в сибирские земли. Добраться до таких мест было подвигом. Жить там — подвигом вдвойне.
Интересно, что старообрядчество на Урале — это не только история беглых крестьян и монахов. В нее вписана особая, бунтарская страница — страница уральского казачества. Для вольнолюбивых казаков старая вера стала не просто религией, а символом их независимости от далекого Петербурга. Историк Николай Чернавский отмечал, что староверие было для них не занесенным учением, а чем-то органичным, выросшим из самой их вольной жизни. В официальных бумагах с досадой констатировали: казаки Уральского войска поголовно, с женами и детьми, являются старообрядцами. Их упрямство доходило до курьезов. Когда в Челябинской крепости в середине XVIII века решили построить каменную церковь, работы встали — местные казаки-старообрядцы саботировали строительство «еретического» храма, и через полтора десятилетия он так и стоял недостроенным. Промышленники, такие как Демидовы или Строгановы, смотрели на это сквозь пальцы. Им были нужны работящие, трезвые, не вороватые и ответственные мастера. А такие качества среди староверов встречались сплошь и рядом. Их этика труда, основанная на аскезе и дисциплине, была идеальным топливом для уральской промышленной машины. Получался парадокс: государство боролось со старообрядцами как с идейными врагами, а уральская экономика во многом держалась на их костях и мускулах.
Что же заставляло государство — сначала царское, потом советское — с такой методичной жестокостью преследовать эти маленькие островки тишины и молитвы? Ведь, казалось бы, ну живут себе где-то в лесу странные люди, молятся по-своему — какая от них угроза? Угроза была, и она была фундаментальной. Скит был живым укором любой тотальной власти. Он был моделью иной жизни — абсолютно самодостаточной, независимой, не признающей над собой ничьей власти, кроме власти своей совести и своих духовных наставников. Это был вызов самой идее централизованного государства, которое хочет контролировать все и вся, вплоть до мыслей своих подданных. Скитник был свободен в самом главном — в своем духе. И эта его свобода, это его молчаливое «нет» были страшнее любого вооруженного бунта. Бунт можно подавить силой. А как подавить убеждение, закаленное в лесном уединении? Только физически уничтожив его носителей. Отсюда — эта череда разгромов, арестов, ссылок, которая тянется через века.
Поэтому история уральского старообрядчества — это еще и история вечного исхода. Урал был не конечным пунктом, а часто — перевалочным. Когда гонения накалялись здесь, обитатели скитов, словно перелетные птицы, снимались с насиженных мест и уходили дальше — в еще более дикую Сибирь, в Алтайские горы, а некоторые — даже в Маньчжурию или Америку. Связи между уральскими и сибирскими общинами были прочнее стальных канатов. Вот характерный пример: в 1918 году красные разорили Шамарский женский монастырь на Урале. Что сделали монахини? Они не разбежались по домам. Вместе с сестрами из разоренного Миасского монастыря они организованно, пешком, ушли в сибирскую тайгу, на реку Шудельку в Томской губернии. Там, в полной глуши, они отстроили новый скит. Жили невероятно трудно, но держались. Сохранились воспоминания о том, что они даже приручили лосих и доили ее. И знаете, чем они занимались? Шили церковные облачения. Их искусная работа расходилась по тайным общинам по всей России. Это был их труд, их молитва и их сопротивление. Но в 1933 году черный воронок добрался и до этой сибирской чащи. Большинство монахинь были арестованы и сгинули в лагерях. Немногим чудом удалось выжить и пешком, питаясь подаянием, вернуться обратно на Урал, завершив этот страшный круг.
Сегодня, в XXI веке, что осталось от того мира? Не так уж и мало, если присмотреться. Руины скитов постепенно становятся объектами внимания не только историков, но и туристов, ищущих не банальных красот, а мест силы. На старых кладбищах ставят новые кресты. В некоторых деревнях и маленьких городах Урала до сих пор живут потомки тех староверов, и в их домах можно увидеть медные складни и старопечатные книги, бережно хранимые как величайшая семейная ценность. Но главное наследие — не в камнях и не в книгах. Оно — в самом духе этого края. Урал, благодаря этой многовековой истории, стал не просто географическим или промышленным понятием. Он стал метафорой убежища, краем, где всегда можно скрыться, затеряться, сохранить что-то сокровенное от бушующих в «миру» ветров истории. Суровая практичность уральского характера, его нелюбовь к показному, его внутренняя стойкость — не есть ли это отголосок той самой скитской закалки, переданной через поколения? Эти люди ушли в тень. Но разве не в тени хранится самое ценное от палящего солнца суеты? Их молчаливое присутствие до сих пор чувствуется в шелесте листвы уральских лесов. Они проиграли все битвы с властью. Но, возможно, они выиграли что-то гораздо более важное — право остаться собой в памяти земли, которая их приютила. И когда вы в следующий раз будете в уральском лесу, прислушайтесь. Может быть, вам тоже послышится этот тихий шёпот из-под слоя времени.