За несколько суток до этого в тайге изменилось всё. Не то чтобы сразу похолодало, нет. Просто воздух, обычно наполненный десятками мелких звуков — скрипом веток под тяжестью прошлогодней хвои, перешёптыванием кедров, далёким журчанием ручья, — вдруг стал пустым. Он словно вымер, стал плотным и стеклянным. Даже собственные шаги на тропе звучали глухо, будто кто-то накрыл землю большим колпаком. Иней тогда только начал подбираться. Он висел невесомой седой изморосью на каждой иголке кедрача, на жухлой траве у порога, на железной скобе сарая. Агафья Карповна, вынося утром деревянное корыто, чтобы сполоснуть его у проруби, остановилась как вкопанная. Она подняла голову. Небо, ещё вчера высокое и пронзительно-синее, теперь словно просело, осело на макушки самых высоких пихт. Оно стало молочно-белым, матовым, сливаясь с заснеженными гребнями дальних сопок в одну сплошную, безжизненную белизну.
«Погоду переменит, — мысленно отметила она, не произнося слов вслух. — К ночи завоет». Сегодня был особый день — канун Рождества, Сочельник. По древнему уставу, который её отец, Карп Осипович, хранил как зеницу ока, сегодня не полагалось есть «до звезды». День тихой молитвы, внутреннего сосредоточения, когда мысли должны быть чисты, а сердце — готово. Но тайга, этот вечный и безразличный сосед, редко сверялась с человеческими календарями. Она жила по своим, куда более древним законам, и сейчас явно собиралась показать свою силу.
К середине дня первый ветерок, лёгкий и почти игривый, пробежал по верхушкам деревьев. Он лишь шевельнул ветви, сбросив с них немного инея, который осыпался вниз серебристой пылью. Но к тому времени, когда тени стали длинными и синими, ветер переменился. Он перестал быть порывистым и стал постоянным, упругим потоком, который шёл с севера, со стороны самых глухих и нехоженых распадков. В его звуке появился низкий, басовитый гул, предвестник беды. А потом начался снег. Не тот мягкий, пушистый снег, что тихо падает с неба, а другой. Его словно выдирало из всех щелей, сдирало с земли целыми пластами, вымело из лесной чащи. Он не падал, а летел горизонтально, плотными, колючими струями. Видимость пропала за считанные минуты. Сарай, банька, знакомый изгиб тропы к Еринату — всё растворилось в сплошной, белой, движущейся стене. Мир сузился до размеров сруба. Это была уже не метель, а настоящая «буря-зельница», как называли такое явление старики. Вьюга, которая не идёт, а стоит на месте, кружась в бешеном хороводе и стирая границы между небом и землёй.
Агафья закрыла тяжелую дверь на деревянную задвижку, подперла её для верности чурбаком. В избе было темно, только от бледного квадрата окна, сплошь залепленного снегом, лился тусклый, размытый свет. Она затопила печь. Сухие лиственничные поленья схватились быстро, с мягким потрескиванием. Пламя, сначала робкое, вскоре разгорелось, отбрасывая на стены и потолок огромные, пляшущие тени. Эти стены были ей роднее любой человеческой души. Их сложил ещё её отец, Карп Осипович, в середине прошлого века, когда семья, спасаясь от мира, который они считали погибельным, ушла всё дальше и дальше в горную тайгу Саян, пока не нашла это глухое место у реки Еринат. Сруб был тесан топором, без единого гвоздя, пазы конопатились мхом. Здесь нашли свой последний приют её мать, Акулина, умершая от голода, когда кончились припасы. Здесь тихо угасли один за другим её братья и сестра — Савин, Наталья, Дмитрий. Их иммунитет, никогда не знавший микробов внешнего мира, не смог противостоять банальной простуде, которую занесли советские геологи, нашедшие семью в 1978 году. Стены впитывали в себя и тихие песни матери за ткацким станом, и гулкие удары топора отца, и долгие вечерние чтения псалтыря при свете лучины. Сейчас эти стены снова стали крепостью. Тёплый, живой дым, вырывавшийся из трубы и тут же раздираемый ветром на клочья, был единственным знаком жизни в этой белой пустоши.
Мысленно она обошла своё маленькое хозяйство. В сарае тёпло дышали козы — старая Зорька и два её козлёнка, рождённые прошлой весной. Сено для них завезли ещё осенью с вертолёта, иначе в этих местах не накосить. Куры, притихшие, сидели на насесте. Пёс Тайга, полудикий, как и всё здесь, забился в самую глубь подполья. Главной задачей теперь было сохранять тепло и просто дождаться. Но само это слово — «дождаться» — для Агафьи Карповны, прожившей в тайге почти восемь десятков лет, означало не пассивное сидение. Ожидание было для нее целым ритуалом, состоянием, в котором тело отдыхает, а ум и память начинают свою особую, неторопливую работу.
Она села на приступку у печи, подставив ладони живительному теплу. Внутри неё самой, в тишине, нарушаемой лишь завыванием за стенами и потрескиванием поленьев, начал разворачиваться свиток воспоминаний. Они приходили не хронологически, а всплывали яркими, отрывочными картинами, каждая со своим запахом и чувством. Вот она, маленькая, лет пяти, видит, как отец, босой, стоит в ледяной воде у полыньи. Он замер, как цапля, весь сосредоточенный, а потом — молниеносный удар заострённой палкой, и на снег летит серебристая, извивающаяся рыбина. Так они ловили рыбу зимой, не имея ни крючков, ни сетей. Вот брат Дмитрий, ловкий и сильный, как дикий кот, карабкается по абсолютно гладкой скале к чёрному пятну расщелины. Оттуда доносится тревожное жужжание. Он добывает мёд диких пчел, а потом вся семья будет есть эту тягучую, душистую сладость, обжигая губы. Вот мать сидит за большим деревянным станком. Его части скрипят в едином ритме, а под её руками из грубых нитей конопли, которые она сама вычесала и спряла, рождается полотно. Потом из него сошьют рубаху, портки, постель. А вот кресало и кремень — сухие, точные щелчки, сноп искр, пучок сухого мха, разгорающийся жарким, живым язычком пламени. Огонь был божеством, другом и судьёй. Без него — верная смерть. Эти образы не были для неё историей или этнографией. Это была плоть её жизни, её навыки, её правда.
Внезапно снаружи раздался оглушительный удар, будто что-то большое и тяжёлое рухнуло на крышу. Агафья вздрогнула, инстинктивно прижалась спиной к тёплой печи. Ветер? Или медведь? Шатуны, не заснувшие с осени из-за голода, были страшными гостями. Но сейчас, в такую пургу? Она замерла, слушая. Но сквозь сплошной гул и вой невозможно было различить ничего конкретного. Только треск промерзающих брёвен в срубе да настойчивый скрежет снежной крупы по стёклам. И в этот момент, в сердце бури, она с невероятной ясностью почувствовала связь с этим местом. Отец завещал ей не уходить отсюда никогда. «Здесь твой крест, — говорил он. — В миру тебя сомнут». И она понимала эти слова не как проклятие, а как высшее знание. Город, куда её несколько раз увозили в больницу, был для неё местом удушья. Воздух там был густой и горький, вода из крана — отдавала железом и смертью, а бесконечное движение людей казалось бессмысленной суетой муравейника. Здесь же каждый её день был наполнен смыслом простых действий: натопить, принести воды, накормить скотину, помолиться. Борьба с холодом, голодом, диким зверем была честной и прямой. Здесь она была не последней из Лыковых, а просто человеком, частью этого сурового, но справедливого мира.
Память оживила и лица редких гостей, не тех, что прилетали на час с телекамерами, а тех, кто приходил надолго и с добром. Ерофей Седов, геолог из той самой экспедиции, который, познакомившись с семьёй, будто прикипел к ним душой. Он остался жить недалеко, в своей избушке, и стал связью с внешним миром, но миром, отфильтрованным через его понимание и уважение. Помнился Алексей, невысокий, с тихим голосом, из старообрядческой общины в Улан-Удэ. Он пришёл пешком прошлой весной, чтобы помочь с посадкой огорода, и прожил несколько месяцев, работая молча и усердно. Или Алексей Уткин, геолог с Алтая, друг семьи ещё с советских времён. Он появлялся периодически, как явление природы, всегда с тяжёлым рюкзаком, набитым тем, чего нельзя сделать или вырастить здесь: гвоздями, стеклом для окон, солью, прочным шпагатом. Эти люди не были «спасителями». Они были скорее странными, тихими ангелами-хранителями, которые понимали, что помощь должна быть ненавязчивой и уважающей её волю. Они привозили семена редких овощей, которые могли прижиться в этом коротком лете, домашнюю колбасу от её дальней родственницы, живущей в посёлке, иногда даже фрукты — бананы или гранаты, диковинку, от которой её лицо озаряла детская улыбка. Без них, конечно, физически она бы не справилась. Но важнее было то, что они не пытались её «цивилизовать» или вытащить. Они помогали ей оставаться собой здесь, на Еринате.
А как же быть с Рождеством? С той самой звездой, которую нужно увидеть, чтобы начать праздник? Она подошла к маленькому окошку, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь намертво приставший снег. Только мутный, желтоватый свет и бешеный танец снежинок за стеклом. Небесных светил сегодня не видать. И тогда Агафья поняла, что правило «до звезды» — не просто буквальная инструкция. Это притча. Звезда Вифлеемская вела тех, кто искал. Вся её жизнь, жизнь её семьи, была таким же долгим, трудным исканием. Они ушли от мира не из страха, а в поисках чистоты, сохранения веры в том виде, в каком её понимали их предки ещё при царе Алексее Михайловиче. Их бегство было уходом не в пространстве, а во времени. Они замерли в своём XVII веке, пока вокруг бушевал XX-й. Геологи, нашедшие их, были для них пришельцами из апокалиптического будущего. А она, пережившая всех, стала живым артефактом, мостом через пропасть в три столетия. Разве этот путь, этот отчаянный поиск своего места под небом, не был следованием за своей собственной, внутренней звездой? Звездой веры, которая не гасла даже в самые голодные годы?
Вьюга бушевала, не ослабевая, несколько часов. А потом, ближе к полуночи, произошло чудо, обычное для гор, но каждый раз поражающее. Ветер не стих, а будто срезан ножом. Один момент — всё ещё ревело и выло, следующий — наступила абсолютная, оглушающая тишина. Она была настолько полной и плотной, что в ушах зазвенело. Агафья осторожно подошла к двери, отодвинула задвижку и приоткрыла её. Холодный воздух, чистый и колючий, как ледяная игла, вонзился в лёгкие. Она вышла на крыльцо.
Картина, открывшаяся перед ней, заставила сердце на мгновение остановиться. Небо было чёрным, как сажа, но не мрачным, а бархатным, глубоким, бесконечным. И на этом чёрном бархате горели звёзды. Не просто светились, а именно горели — ярко, яростно, миллиардами холодных бриллиантовых огней. Они были так близко, казалось, можно протянуть руку и задеть. Снег вокруг, глубокий и нетронутый, отражал это сияние, и вся поляна, изба, сарай — всё купалось в призрачном, серебристо-голубом свете. Сугробы отбрасывали чёткие синие тени. Ветви кедров, отягощённые снежными шапками, казались вырезанными из хрусталя. Буря не просто утихла. Она вымела, выскребла до блеска всё небо, вымыла воздух и оставила после себя мир нереальной, торжественной чистоты. Тишина была такой громкой, что в ней слышалось биение собственного сердца.
Первая звезда? Их был целый океан. Она стояла, запрокинув голову, маленькая, сгорбленная фигурка в огромном, звёздном зале вселенной. В этот миг она не чувствовала себя одинокой. Она была частью этого — звёзд, спящего леса, замерзшей реки подо льдом. Она была точкой в великом уравнении природы, и эта точка имела значение. Она перекрестилась широким, медленным крестом, глядя в тёмную бездну неба, и тихо прошептала слова молитвы, которые знала с детства.
Вернувшись в избу, к живительному теплу печи, она подошла к столу. На нём стояла миска с варёной картошкой, немного квашеной капусты, кусок чёрного хлеба. Простая, постная еда. Но сейчас это была пища не для тела, а для души. Она ела медленно, с чувством глубокой, безмолвной благодарности. За теплый дом. За пережитую бурю. За это чистое небо над головой. За то, что она всё ещё здесь, на своём месте.
Завтра, возможно, прилетит вертолет. Привезут письма от немногочисленных друзей, новые припасы, может, даже поздравительную телеграмму. А может, и не прилетит, если погода снова испортится. Это было не важно. Важно было то, что она встретила Рождество здесь, так, как встречали его её отец, мать, братья. В тишине, в труде, в ожидании чуда, которое всегда приходило — не в виде ангела с благой вестью, а в виде внезапной тишины после бури, в виде чистого неба, в виде того, что огонь в печи продолжает гореть, а силы — не покидают.
А за маленьким окошком, над заиндевевшими, спящими кедрами, продолжала сиять, не мигая, та самая звезда. Та, которую не надо искать глазами, потому что она горит внутри. Та, что вела её семью через все лихолетья. И этот свет был теперь её единственным наследством и её величайшим сокровищем.