Звонок в дверь прозвучал именно тогда, когда я села с чашкой кофе и бутербродом. Закон подлости, работающий в моей жизни безотказно, как швейцарские часы. Я посмотрела на глазок, вздохнула так глубоко, что чуть не поперхнулась воздухом, и открыла.
На пороге стояла мама. Галина Петровна. В одной руке потертая клетчатая сумка, в другой пакет из «Пятерочки», из которого торчал батон и блок самых дешевых сигарет.
— Ну, здравствуй, дочь, — сказала она голосом, в котором сочетались вселенская скорбь и претензия на царский трон. — Чайник ставь. Мать приехала умирать.
Я посторонилась, пропуская её в прихожую. Запахло сыростью, затхлым шкафом и тем специфическим перегаром, который не выветривается годами, даже если человек не пил неделю.
— Умирать, мам, ты собираешься последние лет пятнадцать, — заметила я, закрывая дверь на два замка. — Что случилось на этот раз? Соседи затопили или свет отключили за неуплату?
Она скинула стоптанные сапоги, небрежно швырнула куртку на пуфик, хотя вешалка была в полуметре, и прошла на кухню, как к себе домой.
— Злая ты, Ленка. Вся в отца, царствие ему небесное, чтоб ему там икалось. Квартиру у меня отбирают. Коллекторы.
Я замерла в коридоре. Вот оно. То, чего я ждала последние пять лет, с тех пор как начала замечать у неё на столе письма из микрозаймов.
На кухне мама уже хозяйничала: открыла холодильник, скривилась при виде моего любимого сыра с плесенью («Опять гниль жрешь за бешеные тыщи?»), достала кастрюлю с вчерашним борщом.
— В каком смысле — отбирают? — я прислонилась к косяку, скрестив руки на груди.
— В прямом. Долги там набежали. Ну, я брала немного, на ремонт хотела, потом на лекарства… А они проценты накрутили, ироды! — она налила борщ в тарелку, забрызгав столешницу. — В общем, жить мне негде. Ты же мать на улице не бросишь? У тебя вон, двушка, одна живешь, как барыня. А я тебя вырастила, ночей не спала.
Меня передернуло. «Вырастила».
Перед глазами моментально всплыла картинка: мне восемь лет. Казённый коридор интерната, крашенный тошнотворной синей краской. Запах хлорки и переваренной капусты, который въедается в кожу, в волосы, в самую душу. В кабинете директора сидит бабушка — мамина мама. Она плачет, комкая в руках мокрый носовой платок. А рядом стоит мама, молодая ещё, красивая, с ярко накрашенными губами, и орёт так, что штукатурка сыплется:
— Не отдам! Моя дочь! Я прав не лишена! Я исправлюсь! Не смейте ей опеку оформлять!
Бабушка тогда умоляла её: «Галя, подпиши отказ, дай мне её забрать, я же не потяну суды, у меня сердце». Бабушка жила в чистеньком домике с садом, там пахло пирогами и сушеными яблоками. Я мечтала жить там. Я молилась по ночам, чтобы бабушка меня забрала.
Но мама не дала. «Что люди скажут? Что я кукушка?». И ещё из-за пособия, конечно. Пока я числилась за ней, но жила в интернате на гособеспечении, ей капали какие-то копейки, плюс льготы на коммуналку. А я так и осталась в интернате до восемнадцати лет. Бабушка умерла, когда мне было двенадцать. Сердце не выдержало. Мама на похороны приехала пьяная, устроила скандал, что гроб дешевый.
— Лен, ты оглохла? — мама стукнула ложкой по столу. — Хлеба дай.
Я молча достала хлеб.
— Сколько долг? — спросила я сухо.
— Да ерунда… Миллиона полтора, может, два. С пенями. Суд уже был, без меня. Пришли приставы, описали всё. Сказали, выселят через неделю. Ленусь, ну ты же бухгалтер, ты умная. Возьми кредит, а? Закрой этот срам. Я тебе с пенсии отдавать буду.
Я посмотрела на неё. Она сидела, сгорбившись, жадно хлебала мой борщ, и в её глазах не было ни капли раскаяния. Только животный страх за свою шкуру и уверенность, что я обязана её спасать.
— С пенсии? — переспросила я. — У тебя пенсия пятнадцать тысяч. Тебе лет сто нужно, чтобы отдать. А у меня ипотека, мам. Я за эту квартиру сама плачу. Мне никто не помогал.
— Ну и что! — она отшвырнула ложку. — Я тебе жизнь дала! Я тебя не абортировала, хотя могла! Я за тебя боролась! Помнишь, как бабка твоя, змея подколодная, хотела тебя утащить? А я не дала! Я тебя сохранила!
У меня внутри что-то оборвалось. Словно натянутая струна лопнула и хлестнула по ребрам.
— Сохранила? — тихо переспросила я. — Ты меня сохранила в интернате, мам. Ты приезжала раз в месяц, привозила кулек слипшихся карамелек и дышала перегаром на воспитательниц. Ты не дала бабушке меня забрать не потому, что любила. А потому что боялась потерять статус матери-одиночки и прописку в той самой квартире, которую ты сейчас потеряешь.
Она побагровела. Вскочила, опрокинув стул.
— Да как ты смеешь! Неблагодарная! Я болела! У меня жизнь тяжелая была! Твой папаша бросил, я одна крутилась! А ты теперь куском хлеба попрекаешь? Я здесь прописаться имею право, как мать! По закону совести!
— По закону совести усмехнулась я, чувствуя, как дрожат руки. Ты должна была дать мне шанс на нормальное детство. У бабушки. Я бы школу в деревне закончила, я бы знала, когда тебя перед сном целуют, а не когда воспиталка орет «Отбой!». Ты лишила меня единственного человека, который меня любил просто так.
Мама начала картинно хвататься за сердце. Этот спектакль я видела сотни раз. Сейчас она начнет искать корвалол, потом требовать скорую, потом обвинять меня в том, что я её в могилу свожу.
— Не старайся, — сказала я, подходя к столу и забирая тарелку с недоеденным борщом. — Скорую я вызову, если точно упадешь. А пока слушай внимательно.
Она замерла, приоткрыв рот. Видимо, что-то в моем тоне было такое, чего она раньше не слышала. Или просто испугалась.
— Я не буду гасить твои долги. У меня нет двух миллионов, и брать кредит ради квартиры, которую ты пропила и проиграла в своих "быстроденьгах", я не стану. Это твоя яма, мам. Ты её рыла тридцать лет.
— И куда мне? На помойку? — взвизгнула она. — Дочь родную мать на помойку выгоняет! Люди!
— Не ори, соседи полицию вызовут, тебе же хуже будет. Жить ты здесь не будешь. Я не для того десять лет пахала на двух работах и спала по четыре часа, чтобы превратить свой дом в притон, где пахнет куревом и скандалами.
Я вышла в коридор, взяла её сумку и пакет. Она выбежала за мной, хватая меня за руки. Руки у неё были цепкие, горячие и неприятные.
— Ленка, ты чего? Ты шутишь? Куда я пойду? Зима на дворе!
— Сейчас март, не передергивай. Я сниму комнату. В общежитии, на окраине. Оплачу за два месяца вперед. Это всё, что я могу для тебя сделать. Адрес напишу. Ключи у коменданта, я договорюсь.
Я открыла входную дверь и выставила её сумки на лестничную площадку.
— Ты не посмеешь! — она вцепилась в косяк. — Я в суд подам! На алименты! Ты обязана содержать нетрудоспособную мать!
— Подавай, — спокойно кивнула я. — Суд назначит мне выплачивать тебе пару тысяч рублей, учитывая мою ипотеку. Но жить ты здесь не будешь. А комнату я оплачу. Хочешь живи или гордо ночуй на вокзале.
Я с силой разжала её пальцы, которыми она держалась за мою дверь. Это было физически противно, но необходимо. Как отрывать пластырь. Вместе с кожей.
— Лена! — заорала она уже с лестницы, когда я её буквально выпихнула. — Будь ты проклята! Чтоб твои дети так с тобой поступили!
— У меня нет детей, мама, — сказала я и посмотрела ей прямо в глаза. — Я побоялась, что буду похожа на тебя.
Я захлопнула дверь. Щелкнул один замок, потом второй.
В коридоре повисла тишина. Тяжелая, звенящая. Пахло её дешевыми сигаретами. Я сползла по стене на пол, прямо на холодную плитку. Хотелось разрыдаться, выть, бить посуду. Но слез не было. Было только чувство брезгливости и какой-то невероятной, свинцовой усталости.
Я посидела так минут пять. Потом встала, пошла на кухню. Вылила остатки борща в мусорное ведро. Достала тряпку, средство с запахом лимона и начала яростно тереть стол, стирая липкие пятна и невидимые следы её присутствия.
Потом открыла окно настежь, впуская холодный мартовский воздух.
Взяла недопитый холодный кофе и сделала глоток. Жизнь продолжалась. И она была только моей.