— Ты серьёзно? — Марина стояла, держа в руках половник. — Через год, Вить? Вот так просто: “Она меня не понимает”?
— Ну а что, — он виновато пожал плечами, — бывает… Я ведь не думал, что всё так сложится.
— Конечно не думал, — сухо сказала она и поставила кастрюлю на плиту. Крышка упала с глухим звоном. — Ты вообще редко думал, если вспоминать.
Он опустился на табурет, покосился на кухонные занавески — те самые, с мелкими подсолнухами. Когда-то он их терпеть не мог. Сказал, как в колхозе. А теперь сидит и гладит взглядом, будто соскучился.
— У тебя уютно, — произнёс он тихо. — У Лены там всё стерильно, как в больнице. Белый кожзам, свечки эти… Компоты не варит, пельмени из магазина. Мысли её только про фитнес и "мотивацию". А поговорить не о чем.
— Ну, ты же хотел молодую, — Марина рассмеялась, но смех вышел острым. — Молодая — это не о картошке и носках, Вить. Молодая — это селфи, диеты и лайки. Тебя предупреждать не надо было, ты сам хвалился.
Он смутился, пустив глаза по столешнице. Там лежала деревянная ложка с следами варенья. Когда-то он считал это мелочами, теперь — память.
— Я не за тем пришёл, чтобы ты язвила. Просто… думал, может, начнём заново. Потихоньку.
— Потихоньку? — переспросила она, будто пробуя слово на вкус. — Ты ушёл красиво, с чемоданом и улыбкой. Не забыл, как говорил? “Мне нужен воздух, я устал быть твоим мужем”?
Он отвёл глаза. За окнами февраль, небо низкое, сереет в четыре вечера. На подоконнике — высохший фикус. Марина прижала ладонь к горячей крышке кастрюли.
— Марин, ну не держи зло. Я понял, где натворил.
— Понял? — её голос стал мягким. — А что именно ты понял? Что борщ у меня вкуснее? Или тишина не давит, как молодёжная музыка?
Он тяжело вздохнул.
— Я понял, что с тобой… спокойно. Всё по-настоящему. А там — будто живёшь в рекламе.
Она усмехнулась, налила ему чашку чая. Чай уже остыл, но он взял, будто боялся отказа.
— Так и что теперь? Вернуться хочешь? — спросила она, поджимая губы. — Сказал ей уже?
— Нет ещё, — замялся он. — Сначала хотел понять, не прогонешь ли.
Она посмотрела прямо, без злости.
— Не знаю, Вить. Я как раньше уже не умею. Всё, что между нами было, вроде стёрлось, но если начать заново — оно всплывёт. Опять эти ссоры, обиды… Зачем?
Он молчал, уставившись в тёмный чай. На плите побулькивал борщ, запах — тёплый, домашний. Где-то сверху шаги — соседка с собакой.
— Ты хотя бы расскажи, — разорвала тишину Марина. — Зачем ушёл тогда? Не по-честному же всё вышло.
— А я сам не знаю. Хотел доказать что-то себе. Что ещё нужен. Что могу начать с начала. глупец был.
— Ну вот, доказал. Теперь обратно?
Он хотел ответить, но не успел — в дверь позвонили. Громко, настойчиво, будто знали, что не случайно. Марина насторожилась, вытерла руки полотенцем, пошла открывать.
На пороге стояла женщина. Высокая, светловолосая, с усталым лицом. В руках — детская шапочка.
— Простите, — сказала она хрипловато. — Вы Марина? А это, наверное, Виктор?
Марина замерла. Виктор подался вперёд, глаза расширились.
— Лена?..
— Ты не пришёл домой два дня. Я решила, может, что-то случилось, — она сжала в пальцах шапочку. — Дочке плохо спится без тебя.
Тишина. Только гул стиральной машины из соседней квартиры.
Марина почувствовала, как воздух в кухне густеет, как перед грозой. За стеклом пошёл снег — редкий, ледяной.
— У тебя ребёнок? — спокойно спросила она. — Вот как...
Виктор отвернулся, словно это всё объясняло.
— Родилась через месяц после свадьбы… Я хотел тебе сказать…
— Не успел, да? — Марина прислонилась к косяку. Тихо, почти шёпотом. — Вить, уходи.
— Подожди, — вмешалась Лена, — я не ради скандала. Просто скажите, он живёт здесь? Я с ума схожу, телефон его выключен.
Марина посмотрела на Виктора. Он сидел за столом, растерянный, как мальчишка. В руках чашка, из которой капал чай на скатерть.
— Да нет, — сказала Марина ровно. — У меня он не живёт. Пришёл борщом угостить, — усмехнулась. — Захотел почувствовать “по‑настоящему”.
Лена моргнула, не поняла сразу. Потом кивнула.
— Ясно, — сказала она глухо. — Извините за беспокойство.
Когда дверь за ней закрылась, в кухне повисла тяжесть. Марина села напротив. На столе остался её чайник, две чашки и пятно от пролитого супа.
— У тебя ребёнок, Вить, — повторила она тихо. — А пришёл ко мне искать покоя. Ну что ж, нашёл, да? Только не свой.
Он не ответил. Только потер виски. С улицы донёсся лай собак и скрип снега.
Марина встала, подошла к окну. За стеклом — темнота, сугробы под фонарём, редкие прохожие. В их лицах — то же, что у неё когда-то было: усталость, одиночество, ожидание чуда, которого всё нет.
Она повернулась.
— Вить, иди домой. У тебя семья. Беспокоятся за тебя.
— Марин, я не могу туда… — голос у него сорвался.
— Можешь, — перебила она. — Просто не хочешь признать, что поздно.
Он поднялся, тяжело, будто с каждым движением старел на год. Потянулся за пальто, задержался у двери.
— А если я всё‑таки вернусь? Поздно будет?
— Уже, — тихо ответила она. — Всё, что ты разрушил, я потом руками собирала. Только теперь это не "мы", а "я".
Он ещё стоял немного, потом вышел. Дверь закрылась с глухим хлопком.
Марина осталась одна. На столе — чёрствый хлеб, остывший борщ, тишина. Казалось, дом наконец выдохнул.
Она подошла к раковине, налила в кружку воду и вдруг заметила: подоконник влажный, словно кто-то только что оставил след ладони.
Батареи еле грели. На улице метель.
Марина взяла телефон — пропущенный звонок от незнакомого номера. И сообщение. Одно слово: Она села, ощущая, как внутри всё сжимается — и от холода, и от непонимания. Экран светился в тусклой кухне, и где-то вдалеке опять зазвенел дверной звонок...
Читать 2 часть>>>