— На память? — не поверил Игорь. — Лежа с датчиками?
— У пациентов разные странности. Мы идем навстречу. — Доктор Михеев встал, давая понять, что разговор окончен. — Если вы сомневаетесь в нашем заключении, можете обратиться в другую клинику для второго мнения. Но на основании проведенных исследований, я подтверждаю свои рекомендации. Вашей матери необходимо серьезное лечение. И, судя по ее психоэмоциональному состоянию во время визита, поддержка семьи ей жизненно необходима. Она производила впечатление глубоко несчастного, одинокого человека.
Это был удар ниже пояса. Идеально рассчитанный. Врач не просто подтвердил диагноз, он дал моральную оценку: хороший сын должен быть рядом с глубоко несчастной матерью.
Они вышли из клиники в полном смятении.
— Ты веришь ему? — спросила Лера, когда они сели в машину.
— Не знаю, — честно ответил Игорь. — Он говорит уверенно. У него есть данные. А у нас… только подозрения.
— Но он не ответил прямо про фото! «На память»! Ты в это веришь?
— А что, если она просто хотела, чтобы я увидел, как ей плохо? По-настоящему? Не как манипуляцию, а как крик о помощи?
Лера видела, как он снова погружается в пучину сомнений. Документ и фото сделали свое дело. Они посеяли зерно: «А вдруг мы несправедливы?»
Вечером того же дня, когда они сидели в гостиной, каждый в своих тягостных думах, Игорь неожиданно сказал:
— Я установил у нее камеру.
Лера замерла.
— Какую? Где?
— В ее квартире. Умную, маленькую. Такую же, как ты поставила. Я купил ее после нашего разговора, когда был в поликлинике. Вчера зашел под предлогом, что забыл документы, и установил в книжном шкафу в гостиной. На полке, за старыми томами. Она не найдет.
Лера смотрела на него с широко открытыми глазами. Это был поступок, на который он никогда бы не пошел раньше. Отчаянный, циничный и… необходимый.
— И что? Ты смотришь?
— Да. Включил удаленный доступ. Записывает по движению.
— И что там?
Игорь молча достал телефон, открыл приложение, запустил запись за сегодняшний день. Он прокрутил. Утро. Пустая гостиная. Потом — движение. Тамара Степановна входит, садится в кресло, берет в руки вязание. Сидит неподвижно минут двадцать. Потом встает, подходит к окну, смотрит на улицу. Лицо на камеру (она была направлена чуть сверху) выражает не боль, а сосредоточенную, почти стратегическую задумчивость. Потом она возвращается к креслу, и тут… она делает то, чего они никак не ожидали.
Она кладет вязание, берет со столика пузырек с мебикаром, вытряхивает на ладонь две таблетки, долго смотрит на них. Потом, решительным движением, кладет их обратно в пузырек и убирает. Вместо этого она достает из кармана халата маленькую коробочку — ту самую с кофеином, — вытряхивает одну таблетку, глотает, не запивая. Потом снова садится в кресло, закрывает глаза, и через несколько минут ее лицо искажает гримаса — она изображает боль. Она тихо стонет, хватается за грудь. Так сидит минут пять. Потом вдруг прекращает, открывает глаза, берет телефон и набирает номер.
На записи нет звука, но видно, как она говорит, и по движению губ можно разобрать: «Галя… плохо мне…». Потом она кладет трубку, и выражение страдания снова сменяется холодной, оценивающей серьезностью. Она ждет.
Через десять минут в кадре появляется Галина Петровна. Тамара Степановна мгновенно «угасает», слабым голосом (теперь уже слышно, камера уловила) говорит: «Таблетку… валерьянки…». Галина Петровна суетится, подает воду. Потом они о чем-то говорят. Галина Петровна кивает, берет телефон, что-то пишет. Потом помогает Тамаре Степановне лечь на диван и укрывает пледом.
Игорь остановил запись. Он и Лера сидели, не в силах вымолвить ни слова. Они только что увидели механизм в действии. Весь процесс — от приема стимулятора до разыгранного приступа и вызова «свидетеля». Это было настолько откровенно, настолько цинично, что не оставляло места для сомнений.
— Боже мой… — выдохнула Лера. — Она… она репетирует. Или… документирует для себя? Чтобы помнить, как это делать убедительно?
— Она готовится, — хрипло сказал Игорь. Его лицо было искажено отвращением и болью. — Она готовится к следующей акции. К чему-то большему. Видишь? Она не приняла транквилизатор. Значит, завтра или послезавтра, когда она его примет, а потом резко отменит, и добавит кофеин… эффект будет сильнее. Она оттачивает мастерство.
Он выключил телефон и отшвырнул его на диван, как падаль.
— И этот врач… он или дурак, или куплен. Или она так убедительно все изобразила на обследовании, что он поверил. Но теперь… теперь у нас есть это.
Он посмотрел на Леру. В его глазах не было уже ни сомнений, ни жалости. Была только леденящая, беспощадная ясность.
— У нас есть доказательство. Неопровержимое. Но… что мы будем с ним делать? Показать ей? Показать полиции? Показать кому?
Это был новый, еще более страшный вопрос. Они получили ключ к разгадке. Но этот ключ был похож на детонатор. Его использование могло взорвать все окончательно. Они сидели в тишине, глядя на черный экран выключенного телефона, который хранил в себе запись безумия. Безумия, которое оказалось тщательно спланированным, холодным расчетом. И понимали, что точка невозврата пройдена. Теперь они знали. И это знание накладывало на них страшную ответственность. Что делать с правдой, которая убивает?
***
Доказательство, лежавшее в памяти телефона, стало для них проклятием. Они владели истиной, которая была страшнее любой лжи. Видеозапись превратила подозрения в леденящую уверенность: Тамара Степановна была не больной, не жертвой, а режиссером и главной актрисой собственного медицинского театра. И это был театр жестокости.
Неделю они ничего не предпринимали. Игорь втайне от Леры продолжал смотреть записи. Он видел, как мать ведет обычную жизнь: убирается, смотрит телевизор, разговаривает с Галиной Петровной, иногда даже смеется. А потом наступает «сеанс» — прием кофеина, репетиция приступа, звонок соседке. Все было выверено, как танец. Это было не сумасшествие. Это была система. И она работала с пугающей эффективностью.
Игорь похудел, глаза ввалились. Он перестал разговаривать даже с Лерой. Он жил в двух мирах: в реальном — с женой, работой, тишиной их квартиры — и в виртуальном, на экране телефона, где его мать разыгрывала бесконечную драму собственной смерти. Эти миры смешивались, и он начал путать, где правда. Ему снились сны, в которых он был в кадре той камеры, сидел в углу гостиной и молча наблюдал, как мать готовит себе яд, а он не может пошевелиться, чтобы остановить ее.
Лера видела его состояние. Она боялась не только за свекровь, но и за мужа. Он был на грани нервного срыва.
— Игорь, это нужно остановить. Мы не можем просто смотреть.
— Как? — его голос был пустым. — Прийти и сказать: «Мама, мы видели твой спектакль на камеру»? Она сломается. Или сломает что-нибудь в ответ. Или… или сделает что-то необратимое с собой. Назло. Ты же видела, как она ненавидит проигрывать.
Они зашли в тупик. Доказательство было, но оно было как бомба, которую нельзя бросить, не взорвав все вокруг.
Развязку, как это часто бывает, спровоцировал случай. Вернее, та самая Галина Петровна. В среду она позвонила Игорю. Не истерично, а с непривычной, деловой серьезностью.
— Игорек, приезжай. Срочно. Одному. Без… нее. Дело важное. Касается здоровья твоей матери.
Игорь, предчувствуя недоброе, поехал. Лера осталась ждать, сжимая в руках телефон, на который она установила то же приложение для камеры. Она могла смотреть трансляцию в реальном времени.
Игорь вошел в квартиру. Галина Петровна встретила его в прихожей с трагическим видом.
— В гостиной. Говори с ней. А я… я посижу на кухне.
Тамара Степановна сидела в своем кресле. Она была необычно бледна, но спокойна. На коленях у нее лежала папка.
— Сынок, садись. Мы должны серьезно поговорить.
— Что случилось, мама? Тебе плохо?
— Плохо? — она горько усмехнулась. — Давно уже плохо. Но не в этом дело. — Она открыла папку. — Я была у юриста. Составила завещание. И еще кое-какие бумаги.
Игорь онемел.
— Какое завещание? О чем ты?
— О том, что скоро умру. И не хочу, чтобы после моей смерти были ссоры. Все, что у меня есть — эта квартира, немного сбережений, — все перейдет тебе. Но с одним условием.
Она вытащила лист бумаги и протянула ему. Игорь взял. Это был распечатанный на принтере документ. Вверху крупно: «Обязательство». В тексте было сказано, что он, Игорь Валерьевич Игорев, обязуется после смерти матери не допускать к разделу имущества свою супругу, Ларису, поскольку «она своими действиями способствовала ухудшению здоровья наследодателя и развалу семьи». Документ нужно было заверить у нотариуса.
Игорь не верил своим глазам.
— Мама… ты в своем уме? Что это?
— Это моя последняя воля, — холодно сказала она. — Я не хочу, чтобы то, что мы с отцом копили всю жизнь, досталось той, кто желает мне смерти. Подпишешь — я буду спокойна. Не подпишешь… — она многозначительно вздохнула. — Что ж, я все равно оставлю тебе. Но умру с тяжелым сердцем, зная, что все может попасть в ее руки.
Это был новый, изощренный уровень шантажа. Не просто «умру, и тебе будет стыдно», а «умру, и ты лишишься наследства, если не отречешься от жены здесь и сейчас». Она замахивалась на самое святое — на его связь с Лерой, пытаясь превратить ее в предмет торга.
Игорь медленно поднялся. Лицо его было белым как мел.
— Нет.
— Что?
— Я сказал — нет. Я не подпишу эту пакость. Никогда. И завещание перепиши. Оставь все кому угодно — дому престарелых, соседской кошке. Я не возьму ничего, что будет использовано против моей жены.
Тамара Степановна замерла. В ее глазах вспыхнула ярость, быстро сменившаяся ледяным презрением.
— Значит, так. Она тебе дороже матери. Дороже памяти отца. Хорошо. Я все поняла. — Она встала, ее голос зазвучал громко, театрально. — Тогда у меня для тебя последний вопрос. Почему ты установил в моей квартире камеру? Чтобы шпионить за умирающей старухой? Это ее идея? Добить меня окончательно?
Игорь отшатнулся, словно его ударили. Как она узнала? Он был уверен, что спрятал хорошо.
— Я… я не…
— Не ври! — крикнула она. — Галя нашла! Чистила полки сегодня и увидела! Этот мерзкий черный глаз! Ты, мой сын, шпионил за мной! Это преступление! Я могу тебя посадить!
Галина Петровна, услышав крик, вбежала в комнату.
— Да, видела собственными глазами! Пряталась, гадость! Ужас!
Тамара Степановна схватилась за сердце, ее дыхание стало прерывистым, театрально-хриплым.
— Вот… вот до чего довел… шпионаж… сыновний… Я… я не могу…
Она начала оседать. Галина Петровна бросилась ее поддерживать.
— Игорек, что ж ты делаешь! Вызови скорую! Она же умрет!
Игорь стоял, парализованный. Его разум отказывался работать. Мать знала про камеру. И использовала этот факт как последний, самый сильный козырь. Теперь он был не просто плохим сыном, он был преступником. И на этом фоне ее «предсмертное» состояние выглядело абсолютно оправданным.
Лера, смотрящая на все это через приложение, увидела, как свекровь «теряет сознание», а Галина Петровна трясет ее за плечи. Она увидела, как Игорь, как в тумане, достает телефон, чтобы набрать 103. И в этот момент ее охватила ярость. Холодная, четкая ярость. Она не могла больше этого терпеть.
Она выбежала из квартиры, схватила такси и через двадцать минут была у дома свекрови. Она не звонила, не предупреждала. Она ворвалась в квартиру, оттолкнув растерянную Галину Петровну.
В гостиной Игорь стоял на коленях рядом с диваном, где лежала Тамара Степовна с закрытыми глазами. Скорая была уже в пути.
— Встань, — сказала Лера.
— Лера, что ты… уходи, тут…
— ВСТАНЬ! — крикнула она так, что он инстинктивно подчинился.
Она подошла к дивану, наклонилась над свекровью. Та приоткрыла один глаз, увидела ее, и ее веки снова сомкнулись, но губы задрожали от едва сдерживаемой ненависти.
— Тамара Степановна, — сказала Лера громко и отчетливо. — Скорая приедет через пять минут. Они вас повезут в больницу. И там, в приемном отделении, возьмут обязательную токсикологическую пробу крови. Стандартная процедура при неясном генезе приступа. Вы знаете, что они найдут? Кофеин. В высокой концентрации. И следы мебикара, который вы, судя по всему, перестали принимать дня три назад для усиления эффекта. Врачи не дураки. Они увидят химическую провокацию. И тогда вам поставят диагноз. Но не сердечный. А совсем другой. И вас отправят уже не в кардиологию.
Тамара Степановна не шелохнулась, но ее дыхание, ранее прерывистое, на мгновение замерло. Она все слышала.
— Ты… ты что говоришь… — зашипела Галина Петровна. — Больную пугаешь!
— Я не пугаю, — повернулась к ней Лера. — Я информирую. А вы, Галина Петровна, как свидетель и пособник, тоже можете попасть под раздачу. Врачи спросят, какие лекарства она принимала. И что вы скажете?
Внизу послышался звук сирены. Скорая.
— Последний шанс, Тамара Степановна, — быстро сказала Лера. — Либо вы «приходите в себя» прямо сейчас, говорите, что вам полегчало, и отказываетесь от госпитализации. Либо едете в больницу, где ваша игра будет раскрыта официально. И тогда прощай репутация порядочной больной женщины. Здравствуй — учет у психиатра и презрение всего района, когда это станет известно. А оно станет. Мы позаботимся.
Это была игра ва-банк. Лера блефовала. Она не знала наверняка, возьмут ли токсикологию. Но она играла на главном страхе Тамары Степановны — страхе разоблачения, страхе потерять лицо, статус несчастной жертвы.
Раздался звонок в дверь. Галина Петровна, бледная, пошла открывать. В квартиру вошли два фельдшера с сумками.
— Кто вызывал? Пациентка?
В этот момент Тамара Степановна слабо застонала и приоткрыла глаза.
— Что… что здесь? Кто эти люди?
— Вас скорая, мама, — сказал Игорь, все еще не понимая до конца, что происходит.
— Зачем? Я… я в обморок грохнулась, наверное. От волнения. Уже прошло. Никуда я не поеду.
Фельдшеры обменялись недоуменными взглядами.
— Давление померим. Вызывали по поводу сердечного приступа.
— Нет, нет, какое сердце… просто упало давление. У меня так бывает. Спасибо, что приехали, но я отказываюсь.
Фельдшеры, явно недовольные вызовом к «ходячей» пациентке, померили давление. 140 на 85. Никаких признаков острой патологии.
— Вызывайте в следующий раз, когда будет реальный повод, — сухо сказал старший и, кивнув напарнику, ушел.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась гробовая тишина. Тамара Степановна сидела на диване, поправляя халат. Ее лицо было каменным. Она смотрела на Леру, и в ее взгляде была такая концентрация ненависти, что казалось, воздух зарядился статическим электричеством.
— Ну что, поздравляю, — тихо сказала она. — Выиграла. Выдворила меня из собственной болезни. Что дальше? Будете показывать свою запись полиции? Идите. Попробуйте. Скажу, что вы меня снимали без разрешения, чтобы оклеветать. Что вы мне угрожали. У меня есть свидетели. — Она кивнула на Галину Петровну, которая молча кивала, испуганно глядя то на одну, то на другую.
Лера понимала, что она проиграла. Угроза сработала лишь отчасти, лишь чтобы избежать больницы здесь и сейчас. Но война не закончилась. Она перешла в новую фазу — фазу открытой, непримиримой вражды.
— Мы уходим, — сказала Лера, беря Игоря за руку. Он был похож на лунатика, его рука была холодной и безжизненной. — И камеру мы, конечно, заберем. Простите за беспокойство.
Они вышли. В лифте Игорь прислонился к стене и закрыл глаза.
— Она знала про камеру, — прошептал он. — Она всегда на шаг впереди.
— Она не знала про токсикологию, — возразила Лера, но без прежней уверенности. — Это ее напугало.
— На время. Теперь она придумает что-то новое. Что-то, против чего мы будем бессильны.
Они приехали домой. Игорь сразу пошел спать, скинув одежду на пол. Он проспал пятнадцать часов. Лера не спала. Она думала. Думала о лице свекрови в момент угрозы. В нем не было страха. Была ярость и… расчет. Как будто она уже видела следующий ход.
На следующий день Игорь, вопреки ожиданиям, встал рано. Он был собран, даже спокоен. Слишком спокоен.
— Я сегодня беру отгул. Иду в полицию.
— Зачем? — испугалась Лера.
— Писать заявление. О клевете, о психологическом насилии, о шантаже. У нас есть записи. Пусть хотя бы на бумаге будет зафиксировано.
— Они ничего не сделают! Это семейный конфликт!
— Пусть. Но это будет документ. Начало бумажного следа. Если с тобой или со мной что-то случится… пусть будет, с чего начинать расследование.
Он ушел. Лера осталась одна. Ей стало страшно от его холодной решимости. Он хоронил свою мать в своем сердце. Похороны были тихими, без слез. Но от этого не менее окончательными.
Вечером он вернулся. В руках у него была копия заявления с входящим номером.
— Приняли. Отправили участковому для «проработки в порядке частного обвинения». Участковый позвонит, побеседует. Ничего не будет, конечно. Но след остался.
Они поели молча. Потом Игорь сказал:
— Я сменил замки. Во входной двери и в той, что на балкон. И поставил вторую камеру в подъезде, на лестничной клетке. Смотрит на нашу дверь.
Лера кивнула. Она не стала спрашивать «зачем». Она знала.
Ночь прошла спокойно. Утром в субботу их разбудил настойчивый, непрерывный звонок в домофон. Игорь подошел к панели.
— Кто?
— Полиция. Откройте.
Их сердца замерли. Игорь нажал кнопку. Через минуту в дверь постучали. На пороге стояли два человека в форме и один в гражданском — тот самый участковый, которому передали их заявление.
— Игорь Валерьевич Игорев? Лариса Дмитриевна? Можно войти?
— Входите. В чем дело?
Участковый, мужчина лет сорока с усталым лицом, вошел, огляделся.
— К вам поступило заявление. Но я пришел по другому поводу. Ваша мать, Игорева Тамара Степановна, сегодня утром была доставлена в городскую больницу №1 в состоянии комы.
Мир вокруг Леры поплыл. Она услышала, как Игорь глухо спросил:
— Что? Как?
— Соседка, Галина Петровна, обнаружила ее без сознания в квартире. Вызывала скорую. Предварительный диагноз — острая сердечная недостаточность. Но есть нюансы. При поступлении взяли анализы. В крови обнаружена высокая концентрация дигоксина. Сердечного гликозида. В дозе, многократно превышающей терапевтическую.
Лера схватилась за дверной косяк. Дигоксин. Сильнейшее лекарство. Передозировка смертельно опасна.
— Откуда? — прошептал Игорь. — У нее его не было в назначениях!
— Вот именно, — участковый тяжело вздохнул. — Это очень серьезно. Вызывают вопросы и обстоятельства. Рядом с пациенткой нашли… пустой пузырек от вашего успокоительного. Того, что вы принимаете. — Он посмотрел на Леру. — И записку. Предсмертную.
Он достал из папки прозрачный файл. В нем был листок в клеточку, знакомый рвущийся почерк: «Сынок, прости. Не вынесла одиночества и твоей ненависти. Не хотела больше быть обузой. Винить некого. Прощай. Мама».
Игорь издал звук, похожий на стон, и схватился за голову. Лера стояла, не в силах пошевельнуться. Это была новая, страшная ступень. Не имитация. Не провокация. А настоящая попытка. Или… гениальная инсценировка? Но дигоксин… кома… Это уже не игра.
— Мы должны будем задать вам несколько вопросов, — сказал участковый. — Относительно ваших взаимоотношений. И относительно того, как это лекарство могло оказаться у вашей матери. Особенно в свете вашего вчерашнего заявления. Вы понимаете, это меняет дело.
Он смотрел на них не как на пострадавших, а как на потенциальных фигурантов. Дело о семейном конфликте превращалось в дело о доведении до самоубийства или, что еще страшнее, в нечто более мрачное.
Лера посмотрела на Игоря. Он был уничтожен. В его глазах читался не только ужас, но и вопрос, который теперь будет преследовать его всегда: «Мы ли это сделали? Наши действия… они ли довели ее до этого?»
И в этот момент, сквозь оцепенение, в голове у Леры промелькнула страшная, безумная мысль. Тамара Степановна была гениальной тактиком. Она всегда была на шаг впереди. Что, если это не попытка суицида? Что, если это… последняя и самая совершенная манипуляция? Та, после которой они будут сломлены навсегда? Та, что навеки прикует Игоря к ее страдальческому образу, независимо от того, выживет она или нет?
Но для такой игры нужно было по-настоящему рискнуть жизнью. Или она была настолько уверена в расчете дозы? Или… или у нее был сообщник, который мог помочь? Галина Петровна? Или тот самый врач из частной клиники?
Участковый смотрел на них, ожидая ответов. А они могли лишь молчать, глядя в бездну, которая внезапно разверзлась под ногами. Бездну, в центре которой лежала в коме Тамара Степановна, и из которой теперь на них смотрели глаза уже не семейного конфликта, а уголовного дела.
Больница. Строгий запах антисептика, приглушенные голоса, мерцание ламп дневного света в бесконечных коридорах. Игорь и Лера сидели на жестких пластиковых стульях в реанимационном отделении. Уже шесть часов. Врачи ничего конкретного не говорили. «Критическое состояние». «Декомпенсированная сердечная недостаточность на фоне острой интоксикации дигоксином». «Прогноз осторожный». Слово «кома» звучало приговором.
Игорь молчал, уставившись в белую стену. Его руки были стиснуты в кулаки так, что ногти впились в ладони. Лера пыталась думать, анализировать, но мозг отказывался работать. Перед глазами стояла та самая записка. «Прости. Не вынесла одиночества и твоей ненависти». Каждое слово было лезвием, направленным в Игоря.
Из коридора показался участковый, Сергей Петрович. Он подошел к ним, лицо было серьезным, но без прежней подозрительной холодности.
— Поговорили с лечащим врачом. Картина сложная. Дигоксин — серьезный препарат. Его не так просто достать. У вашей матери его в рецептах не было. По крайней мере, у участкового терапевта.
— Откуда тогда? — хрипло спросил Игорь, не отрывая взгляда от стены.
— Это вопрос. Второе. Пузырек с остатками порошка, найденный рядом. Анализ показал — это ваше успокоительное, которое выписывали Ларисе Дмитриевне. От него не умрут, но в контексте… создает определенную картину.
— Мы не давали ей никаких лекарств! — вспыхнула Лера. — Она могла взять его сама, когда была у нас! Или… или это подбросили!
— Кто? — спокойно спросил участковый.
— Я не знаю! Галина Петровна! Та самая соседка! Она во всем ей помогает!
— Галина Петровна дает другие показания. Она говорит, что в последние дни Тамара Степановна была в глубокой депрессии из-за конфликта с сыном. Что вы ее бросили, игнорировали. Что даже врача вызывали вы — чтобы объявить ее симулянткой. Это правда?
Игорь кивнул, не в силах вымолвить слово.
— И у вас были записи, где она… репетировала недомогание?
— Да, — тихо сказала Лера. — Но это не значит, что сейчас она симулирует! Кома-то настоящая!
— Я не о том. Я о мотиве. Судмедэксперт, который консультирует врачей, говорит, что доза дигоксина была рассчитана очень точно. Не смертельная, но приводящая к тяжелейшей интоксикации и коме. Как будто человек хотел не умереть, а… продемонстрировать что-то. Или кого-то обвинить.
Игорь наконец повернул голову.
— Что вы хотите сказать?
— Я хочу сказать, что это очень похоже на последний, отчаянный акт манипуляции. Но уровень риска запредельный. Или она была уверена, что ее спасут. Или… ей помогли.
В коридоре послышались быстрые шаги. К ним подошла Светлана Ивановна, участковый терапевт. Она выглядела взволнованной.
— Игорь, Лариса. Меня вызвали консультантом. Я только что говорила с токсикологом. Они промыли желудок, ввели антидот. Шансы есть. Но нужно понять, где она взяла дигоксин. Я обзвонила все аптеки в ее районе — отпуска строго по рецепту особой формы. Его у нее не было.
— А частные клиники? — вдруг спросила Лера. — Она была в одном частном центре. У кардиолога Михеева.
Светлана Ивановна нахмурилась.
— Михеев? Я знаю эту фамилию. Он имеет репутацию… неоднозначную. Готов выписывать дорогостоящие обследования и препараты по желанию пациента. Я позвоню туда. Но это не значит, что он выписал дигоксин. Это слишком.
Участковый записал имя врача.
— Хорошо. Это направление. Пока вы оба здесь оставайтесь. Мне нужно еще поговорить с соседкой. И… — он помедлил, — быть готовыми к тому, что если состояние останется тяжелым, могут возникнуть более серьезные вопросы. Вплоть до возбуждения дела по факту доведения до самоубийства.
Он ушел. Лера почувствовала, как по спине пробежал холодок. Дело. Уголовное дело. Их слова против мертвой (или умирающей) матери и свидетельницы-соседки. Их записи, доказывающие манипуляции, теперь могли быть истолкованы как травля, доведшая пожилую женщину до крайности. Круг смыкался.
Прошла еще мучительная ночь. Игорь не спал. Он просидел все время у двери реанимации, как каменное изваяние. Лера принесла ему кофе, он отстранился.
— Не надо.
— Игорь, ты должен пить.
— Я должен был не доводить до этого, — прошептал он. — Она права. Это я. Мои сомнения, мои попытки выяснить правду… это и есть та самая ненависть, о которой она писала.
— Это не ненависть! Это была попытка спасти нас! Нашу семью!
— Какую семью? — он посмотрел на нее, и в его глазах была пустота, страшнее любой боли. — Ты видишь эту семью? Мать в коме. Жена, которую могут обвинить в соучастии. Муж, который разорван пополам. Какая семья?
Лера не нашла что ответить. Он снова погрузился в молчание.
Утром пришел врач-реаниматолог. Молодой, усталый.
— Состояние стабилизировалось. Критическое, но стабильное. Вывели из комы. Но сознание спутанное. Органы работают на пределе. Будет долгое восстановление. Если будет.
— Можно ее увидеть? — сорвался у Игоря вопрос.
— На минуту. Один. В защитном халате.
Игорь пошел за врачом. Лера осталась ждать. Она чувствовала себя лишней, чужой на этой войне. Через десять минут Игорь вернулся. Он был еще бледнее. Он сел, закрыл лицо руками.
— Она… она меня узнала. Шептала.
— Что?
— «Прости… сынок… не хотела… больно…» Потом: «Она… она виновата… отравила…» — Игорь поднял на Леру мокрые от слез глаза. — Она сказала, что ты ее отравила. Что ты подсунула ей таблетки.
Леру отбросило к стене, словно от удара.
— Она… она в бреду! Она же не в себе!
— А если нет? — его голос звучал дико. — А если это не бред? А если она действительно верит в это? Или… или хочет, чтобы все вокруг поверили?
В этот момент к ним подошел участковый Сергей Петрович. Лицо его было непроницаемым.
— Игорь Валерьевич. Лариса Дмитриевна. Нужно пройти со мной. Есть новости.
Он отвел их в пустой кабинет врача на этаже.
— Во-первых, я связался с тем врачом, Михеевым. Он категорически отрицает, что выписывал дигоксин Тамаре Степановне. Более того, он предоставил запись своего приема. На видео ваша мать просит у него «что-то сильное, для сердца, на случай крайней необходимости, а то сын не верит, что я больна». Он отказал, сославшись на протоколы. Запись выглядит убедительно.
Лера почувствовала слабый проблеск надежды. Значит, дигоксин не от него.
— Во-вторых, — участковый помедлил, — мы провели обыск в квартире Галины Петровны. С ее согласия. И нашли кое-что интересное.
Он положил на стол два прозрачных пакета с доказательствами. В одном — пустая упаковка от дигоксина. Украинского производства. В другом — распечатанная страница из интернета: «Дигоксин: терапевтические и токсические дозы. Расчет дозировки для достижения контролируемой интоксикации».
— Галина Петровна, когда это увидела, сломалась. Созналась. Не полностью, но достаточно.
Лера и Игорь замерли, боясь дышать.
— Она говорит, что Тамара Степановна пришла к ней три дня назад. Была в отчаянии. Говорила, что сын окончательно отвернулся, настроен против нее, и что его жена хочет ее упечь в психушку. Попросила помочь «наказать» их. Не убить себя, нет. А инсценировать серьезную попытку суицида, чтобы «сын опомнился и вернулся». Она, Галина Петровна, испугалась, отказалась. Но Тамара Степановна уговорила. Сказала, что знает, где купить лекарство без рецепта (видимо, через знакомых), и что точно рассчитает дозу, чтобы было «страшно, но не смертельно». Галя, по ее словам, лишь должна была «случайно» обнаружить ее и вызвать скорую. А пузырек с успокоительным Ларисы, который она якобы взяла во время одного из визитов, должен был лежать рядом, чтобы создать «нужный фон».
Участковый тяжело вздохнул.
— Но, по словам Галины Петровны, что-то пошло не так. Либо доза была рассчитана неправильно, либо у Тамары Степановны оказались скрытые проблемы с почками, которые усилили интоксикацию. Вместо контролируемой инсценировки получилась реальная кома. Галина Петровна, обнаружив ее в таком состоянии, испугалась и вызвала скорую, как и договаривались, но уже понимая, что все вышло из-под контроля.
В кабинете повисла тишина, густая, как смоль. Игорь сидел, не двигаясь. Лера первая нашла голос.
— Значит… это был спектакль. До конца.
— Да. Но спектакль, который вышел на непредсказуемый уровень риска. Теперь Галина Петровна — соучастница. А ваша мать… она в тяжелейшем состоянии, и даже если выживет, ей может грозить статья за доведение до самоубийства (в отношении себя самой, что возможно трактовать как инсценировку с целью обвинения третьих лиц) и за вовлечение другого лица. Но учитывая ее состояние и возраст… В общем, это уже вопрос к следствию.
— А мы? — спросил Игорь глухо.
— Вы… вы пострадавшая сторона. Жертва многолетней манипуляции, которая едва не привела к трагедии. Ваши записи теперь обретают совсем другой вес. Они показывают систематичность. Я думаю, уголовное дело в отношении вас возбуждать не будут. Но вам… вам придется давать показания. Против матери.
Последние слова прозвучали как приговор. Игорь встал, подошел к окну. За стеклом был серый больничный двор, голые деревья.
— Я хочу ее видеть. Еще раз.
— Сейчас нельзя. Завтра. После того как с ней побеседует следователь. Если она будет в состоянии.
Их отпустили домой. Дорога молчанием была громче любых криков. В квартире пахло пылью и одиночеством. Игорь прошел прямо в спальню, лег, не раздеваясь. Лера осталась в гостиной. Она смотрела на камеру, которую повесила для защиты. Теперь защищаться было не от кого. Враг лежал в больнице, прикованный к аппаратам, которых сама же и добивалась.
На следующий день они снова поехали в больницу. Тамару Степановну перевели из реанимации в палату кардиологического отделения. Она была бледна, осунулась, подключена к мониторам. Но глаза были открыты и смотрели ясно. Слишком ясно. В них не было ни раскаяния, ни страха. Была все та же холодная, оценивающая глубина.
Следователь и участковый уже побывали у нее. Результаты беседы они передали Игорю скупо: «Признает факт приема препарата, но утверждает, что хотела умереть из-за предательства сына. От участия Галины Петровны отказывается. Говорит, что все сделала сама. Про «спектакль» — молчит».
Игорь вошел в палату один. Лера осталась за дверью, но дверь была приоткрыта, и она слышала каждый звук.
— Мама.
— Сынок. Пришел. — Голос был слабым, но четким. — Простила уже?
— За что мне тебя прощать? — спросил Игорь. В его голосе не было ни злости, ни боли. Была пустота.
— За то, что выжила. Разочаровала. Ты ведь хотел, чтобы я исчезла, да? Чтобы не мешала вашей счастливой жизни.
— Я никогда этого не хотел.
— Не хотел? — она слабо усмехнулась. — А что же все эти расследования? Камеры? Обвинения? Это любовь?
— Это была попытка достучаться. Узнать правду.
— Правду? — она повернула голову на подушке, чтобы смотреть на него. — Правда в том, что ты предал мать. Ради нее. И теперь ты здесь не потому, что любишь меня. Ты здесь потому, что боишься. Боишься, что скажут люди. Что подумают. Что на твоей совести будет смерть. Твоя совесть — это все, что у тебя осталось от сыновнего долга.
Игорь молчал. Она била в самую точку.
— Галя во всем созналась, мама. Про спектакль. Про дигоксин.
На лице Тамары Степановны не дрогнул ни один мускул.
— Галя — дура. И предательница. Испугалась. Я все взяла на себя. Я и так умираю. А ты… ты теперь будешь жить с этим. С тем, что твоя мать пыталась покончить с собой из-за тебя. И ты никогда не узнаешь, была ли это попытка или нет. И я никогда тебе не скажу. Это мой подарок тебе. На всю жизнь.
Это было самое страшное. Она отказывалась дать ему даже эту малость — четкое понимание. Она оставляла его в подвешенном состоянии между «инсценировкой» и «попыткой». Чтобы он вечно сомневался, вечно мучился.
— Зачем? — вырвалось у него. — Зачем ты это делаешь? Даже сейчас?
— Потому что ты мой сын, — тихо сказала она. — И пока я жива, ты будешь помнить, чей ты. Даже если я буду лежать здесь, даже если умру. Ты будешь связан со мной. Навсегда. Она, — кивок в сторону двери, за которой стояла Лера, — никогда не разорвет эту связь. Потому что она построена не на любви, а на боли. А боль — самый прочный цемент.
Она закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Игорь постоял еще минуту, глядя на ее бледное, непроницаемое лицо. Потом развернулся и вышел.
В коридоре он столкнулся со Лерой. Она все слышала.
— Игорь…
— Не надо, — он отстранился. — Не надо ничего говорить.
— Что мы будем делать?
— Я не знаю. — Он посмотрел на нее, и в его глазах была та самая потерянность, которую она видела в первую ночь панической атаки, но умноженная в тысячу раз. — Она победила. Даже проиграв. Она вбила клин. И он теперь навсегда. Между мной и тобой. Между мной и… мной самим.
Он прошел мимо нее, к выходу. Лера осталась стоять у двери палаты. Через открытую щель она видела Тамару Степановну. Та открыла глаза и встретилась с ней взглядом. И в этом взгляде не было триумфа. Не было ненависти. Было пустое, леденящее удовлетворение. Удовлетворение мастера, который завершил свою главную работу. Даже если работа заключалась в том, чтобы навсегда искалечить душу собственного сына.
Лера поняла, что это конец. Не истории. История только начиналась — история долгого, мучительного восстановления, судов, решений. Но конец их прежней жизни. Конец иллюзий. Конец надежды на то, что правда освободит. Правда оказалась клеткой. И ключ от этой клетки Тамара Степановна намеренно проглотила, растворив в своей отравленной крови.
Она медленно пошла за Игорем. Они вышли из больницы в холодный, безветренный день. Он сел в машину, но не завел мотор. Сидел, глядя на руль.
— Я не могу поехать домой, — сказал он. — Я не могу сейчас быть там. С тобой.
— Я понимаю.
— Я поеду… не знаю куда. Побуду один.
— Хорошо.
Он завел машину и уехал, не прощаясь, не оборачиваясь. Лера смотрела, как его автомобиль скрывается за поворотом. Она осталась одна на пустой больничной парковке. Вокруг были голые деревья, серая плитка, унылые корпуса. И тишина. Та самая гулкая, всепоглощающая тишина, которая началась когда-то с капель из крана. Только теперь она была не внутри квартиры. Она была везде. Она была миром, в котором ей предстояло жить дальше. Миром, где человек, которого она любила, был навсегда ранен в самое сердце. И где женщина, лежащая в больнице, даже прикованная к койке, все еще держала ниточки этой жизни в своих холодных, безжизненных пальцах.
Лера повернулась и медленно пошла к выходу, на остановку. У нее не было сил думать о будущем. Не было сил даже плакать. Было только одно осознание, тяжелое, как камень на дне колодца: в этой войне не было победителей. Были только выжившие. Искалеченные. И навсегда привязанные друг к другу невидимой нитью общей, невыносимой боли. Точка.
Конец!
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)