Он был лицом одного из самых кассовых фильмов семидесятых — «Романса о влюблённых». Евгений Киндинов в тот момент находился в точке, куда доходят единицы: фестивальные награды, переполненные залы, узнаваемость по всей стране. Его имя ещё не успели превратить в легенду — но он уже жил внутри чужих ожиданий.
А спустя годы тот же человек сидел за рулём такси в тёмных очках и считал мелочь, чтобы купить продукты. Между этими двумя точками — не просто провал. Там болезнь, страх остаться неподвижным, исчезновение из профессии и долгий путь, на котором остались только самые выносливые.
Когда его знала вся страна
Евгений Киндинов вошёл в большое кино не постепенно — его туда втолкнул один-единственный фильм. «Романс о влюблённых» вышел на экраны в середине семидесятых и быстро разошёлся по стране.
Его смотрели не потому, что так было надо, а потому что узнавали себя. На фоне привычных советских фильмов эта картина выглядела иначе: там не учили, как жить, а показывали парня, который любит, ошибается и расплачивается за свои решения.
Роль оказалась точно в нерв эпохи. В Киндинове не было ни героической выправки, ни парадной улыбки — он выглядел как обычный молодой парень, которому вдруг доверили прожить на экране чужую боль. Именно это и зацепило публику.
Его начали узнавать на улицах, на премьерах вокруг него собирались толпы, имя актёра всё чаще звучало отдельно от названия фильма.
Фестиваль в Карловых Варах, зарубежные показы, награды — всё это пришло почти одновременно. Для двадцатидевятилетнего артиста, который ещё недавно считался просто перспективным актёром МХАТа, это было резкое перемещение в другую реальность. Он не успел к ней привыкнуть, как оказался внутри неё целиком.
Снаружи всё выглядело как редкий успех. Внутри — как работа без пауз. Съёмки, гастроли, репетиции, перелёты. Киндинов оказался в том положении, когда ты уже не выбираешь ритм — его задают за тебя. И чем выше поднимаешься, тем меньше у тебя права замедлиться.
Тело, которое предало
Проблемы начались внезапно и без предупреждения. В тридцать три года Евгений Киндинов столкнулся с тем, к чему не готовят ни в театральных школах, ни в контрактах — его тело перестало слушаться.
Болезнь суставов сначала ограничила движение, потом лишила его возможности нормально ходить. Боль стала постоянной.
Он ещё выходил на сцену и приезжал на съёмки, но делал это на обезболивающих и упрямстве. Каждый шаг давался через усилие. За пределами сцены это выглядело как медленное исчезновение человека, которого совсем недавно знала вся страна.
Работа начала уходить. Проекты откладывали, роли переписывали, встречи переносили. Большое кино не ждёт — оно всегда ищет тех, кто может работать без ограничений. Киндинов всё чаще оставался дома, лежал, смотрел в потолок и пытался понять, сколько ещё так сможет.
Врачи не обещали ничего определённого. Лекарства давали временное облегчение, но перспективы были туманными — от постоянной боли до инвалидности.
В этот момент он оказался в самой тяжёлой точке: профессия уходила, тело не подчинялось, а всё, что ещё недавно казалось устойчивым, перестало быть надёжным.
Таксист в тёмных очках
В девяностые кино почти остановилось. Театры пустели, новые фильмы снимались редко, и в них всё чаще брали не вчерашних кумиров, а более дешёвых и молодых.
Евгений Киндинов оказался в ситуации, когда имя ещё помнили, а работы уже не было. Болезнь не позволяла вернуться в прежний ритм, а деньги заканчивались.
Тогда он сел за руль своей старой машины и стал ездить по Москве, подрабатывая извозом. Не как жест отчаяния и не как экзотику — просто потому, что семье нужны были деньги.
Он надевал кепку, тёмные очки и выходил в ночные смены, чтобы не объяснять пассажирам, почему известный актер работает водителем.
Люди иногда узнавали его. Кто-то смотрел с недоверием, кто-то с неловким любопытством. Но для него в тот момент было важно не это. Важно было, чтобы в доме были продукты, чтобы лечение не прерывалось, чтобы не приходилось занимать и унижаться.
Эти годы не вернули ему карьеру, но сохранили главное — ощущение, что он не превратился в человека, который просто ждёт помощи. Он делал то, что мог. И делал это молча.
Жена, которая осталась
С Галиной Стецюк Евгений Киндинов познакомился ещё в Школе-студии МХАТ. Она была из тех, кто смеётся громко и живёт широко, он — собранный, немного закрытый, будто всё время держит внутри себя лишние слова.
Их близость сложилась не на фоне аплодисментов и премьер, а в обычных разговорах, долгих прогулках и ощущении, что рядом именно тот человек, с которым не нужно притворяться. После окончания учёбы они поженились — без шумных торжеств, просто потому что иначе уже не могли.
Когда болезнь лишила Киндинова привычной жизни, стало ясно, что брак — это не формальность. Галина не ушла, не отстранилась, не переложила заботу на врачей.
Она была рядом в те дни, когда он не мог подняться с кровати, когда боль делала его раздражённым и замкнутым, когда от прежнего уверенного мужчины оставалась лишь усталость.
В эти годы он понял простую вещь: известность приходит и уходит без объяснений, а человек, который остаётся в комнате, когда тебе трудно даже сесть, — это и есть твой реальный мир. Всё остальное может исчезнуть.
Двадцать лет пустоты
Единственное, чего в их доме не появлялось год за годом, — это детский голос. Врачи, анализы, поездки, ожидание, разочарование — этот круг повторялся снова и снова. Диагнозы звучали сухо и безнадёжно. С каждым годом надежды становилось меньше.
Со временем они перестали строить планы и говорить об этом вслух. Жили тем, что было: театром, работой, друг другом. Внутри оставалась пустота, но с ней научились сосуществовать, как с хронической болью, которую нельзя вылечить, но можно терпеть.
Когда знакомые предложили поехать к святому источнику под Ржевом, это выглядело скорее как жест отчаяния, чем как вера в результат. Они поехали не за чудом — просто потому, что уже не за чем было держаться. Холодная вода, тишина, молитва — всё происходило почти механически.
Беременность Галины стала тем, к чему они уже не готовились. В сорок с лишним лет, после двух десятилетий пустоты, эта новость звучала как ошибка. Но это была не ошибка. Это была пауза в длинном ожидании, которая вдруг закончилась.
Позднее чудо
Рождение Даши в 1986 году для Евгения Киндинова стало не продолжением жизни, а её перезапуском.
Человек, который уже привык считать себя лишённым будущего, вдруг держал на руках маленького ребёнка и понимал, что впереди снова есть годы, за которые он отвечает. Это было не про радость — это было про возвращённый смысл.
Для Галины эта девочка стала ответом на двадцать лет молчания и пустоты. Они не строили иллюзий и не пытались выглядеть счастливыми напоказ. Просто начали жить иначе: осторожнее, внимательнее, будто каждый день теперь был чем-то, что нельзя тратить впустую.
После рождения дочери они обвенчались. Не как жест, а как подтверждение того, что всё пережитое вместе не было случайным.
Даша выросла вне театральной среды, выбрала совсем другую дорогу и в итоге осуществила то, о чём когда-то мечтал сам Киндинов, — поступила в МГИМО и стала юристом-международником. Их путь замкнулся тихо и точно.
Сегодня Евгению Арсеньевичу восемьдесят. Он преподаёт во ВГИКе, выходит на сцену МХТ имени Чехова и живёт без внешнего блеска, который когда-то окружал его повсюду. У него есть любимая жена, которая не ушла, когда всё рушилось, и любимая дочь, появившаяся тогда, когда надежда почти исчезла. Этого оказалось достаточно.
Спасибо, что дочитали до конца и до скорых встреч!