**1. Букинистическая лавка.**
Пыль танцевала в луче света, падавшем меж стеллажей. В тишине слышался лишь шелест страниц. Я искал старый атлас для отца. Пахло временем, бумагой, замшелым переплетом. Я потянулся за книгой на верхней полке. В тот же миг с другой стороны протянулась рука в широком рукаве. Мы схватились за один том. Я извинился и отпустил. Её платье было цвета выгоревшей лаванды, в мелкий белый горошек. Оно шуршало, когда она сделала шаг. "Простите, я помешала", — сказала она с улыбкой. Голос звучал тихо, но отчетливо. Она передала мне книгу — это был не атлас, а сборник стихов. "Вы, кажется, ошиблись", — заметила она. Я взял книгу и почувствовал дуновение цветочного аромата. Мы разговорились о поэзии Серебряного века. Она знала удивительно много о забытых поэтах. Её глаза светились, когда она цитировала строки. Мы простояли в проходе почти час. Пыль оседала на её темные волосы. Владелец лавки сердито кряхтел за кассой. Я набрался смелости и спросил её имя. Она назвалась Аней. За окном пронеслась летняя гроза. Шум дождя заглушил наше молчание. Потом она предложила пойти в кафе напротив. Мы выбежали под дождь, прикрываясь моей книгой. Её платье быстро промокло и потемнело. В кафе мы пили горячий чай и смеялись. Капли стекали по стеклу, как слезы радости. Этот дождь стал началом нашей общей истории.
**2. Ночной поезд.**
Поезд мчался через спящие поля. Я не мог уснуть в душном купе. Решил выйти в тамбур подышать. Там, у окна, стояла она. Платье-футляр цвета темной вишни сливалось с ночью за стеклом. Свет от пролетающих фонарей выхватывал её профиль. Она смотрела в черноту, задумчивая и отрешенная. Я прислонился к стене, не решаясь заговорить. Вдруг поезд резко дернулся на стрелке. Она потеряла равновесие, и я инстинктивно поддержал её. "Спасибо", — прошептала она, отстраняясь. Её волосы пахли дымом и ночной свежестью. Мы заговорили о бессоннице и целях поездки. Она ехала в приморский город, где родилась. Рассказывала о маяках и пустынных пляжах. Её речь была медленной и певучей. За окном начал всходить багряный рассвет. Свет заливал её лицо и платье. Оно теперь казалось алым, как само утро. Она сказала, что всегда любила встречать рассвет в пути. Я признался, что вижу это впервые. Мы молча смотрели, как солнце поджигает горизонт. Потом она вдруг улыбнулась и сказала: "Кофе?". Мы пошли в вагон-ресторан, пустой в этот час. Платье мягко обвивало её фигуру на ходу. Разговор тек легко, будто мы были старыми знакомыми. Когда поезд прибыл на её станцию, я помог с сумкой. Она вышла на перрон, и солнце ослепило её. Она помахала рукой, и платье колыхнулось на ветру. Я так и не спросил её номер, но помнил имя: Вера. Это было мимолетно и совершенно, как тот рассвет.
**3. Ботанический сад.**
Воздух был густым от аромата цветущих лип. Я заблудился в лабиринте из живых изгородей. Повсюду цвела сирень, жасмин, розы. В поисках выхода я свернул к оранжерее. Там, среди пальм и орхидей, она поливала кактусы. На ней было простое хлопковое платье в желтую полоску. Оно было слегка забрызгано водой у подола. На голове — соломенная шляпа с широкими полями. Она что-то напевала себе под нос. Увидев меня, она вздрогнула и уронила лейку. Вода разлилась по каменному полу. "Ой! Вы меня напугали", — сказала она, смеясь. Я поднял лейку и извинился. Она оказалась практиканткой-ботаником. Предложила провести меня к выходу через розарий. Мы пошли по узкой тропинке, и она рассказывала о цветах. Платье задевало за кусты, оставляя на ткани следы пыльцы. Она сорвала отцветшую розу и вручила мне. "На память о заблудившемся джентльмене", — пошутила она. Её руки были в царапинах от шипов. Мы вышли к пруду с кувшинками. Она присела на корточки, чтобы рассмотреть стрекозу. Платье растянулось по её спине, и я увидел веснушки. Вдруг пошел теплый летний дождь. Мы спрятались под огромным платаном. Капли стучали по листьям, а мы молчали. Она сняла шляпу и отряхнула её. Потом дождь кончился так же внезапно, как начался. "Теперь я знаю, как найти выход", — сказал я. Но попросил показать ещё сад лекарственных трав. Она согласилась с улыбкой. И мы снова пошли по мокрым тропинкам, уже не торопясь.
**4. Дождь на набережной.**
Я сидел под крышей летнего кафе, пил кофе. Над рекой сгущались свинцовые тучи. Ветер поднял вихрь из песка и бумажек. Люди спешно разбегались. И только она шла по пустой набережной неторопливо. Её платье цвета морской волны трепетало, как парус. Она шла босиком, неся туфли в руке. Ливень хлынул стеной, но она не ускорила шаг. Я вскочил и побежал к ней с зонтом. "Укрыться?", — крикнул я сквозь шум воды. Она повернула ко мне мокрое, улыбающееся лицо. "Спасибо, но я люблю дождь", — ответила она. Тем не менее, шагнула ко мне под зонт. Мы пошли к кафе, и её платье быстро намокло. Оно потемнело и облепило её плечи и колени. В кафе я заказал для неё горячий шоколад. Она вытирала лицо салфетками, оставляя разводы туши. Она оказалась художницей, искавшей настроение для картины. "Город в дождь — это акварель, которую стирают", — сказала она. Её слова звучали как строчки из стихотворения. Мы говорили о путешествиях и одиночестве в толпе. Дождь стих, оставив лужи-зеркала на асфальте. Солнце вышло и заиграло в каплях на её волосах. Она поблагодарила и собралась уходить. На прощание она достала из мокрой сумки листок. Это был быстрый набросок меня за столиком. "Чтобы вы меня не забыли", — сказала она. И ушла, оставляя мокрые следы на нагретых плитах. Я долго смотрел ей вслед. Её платье постепенно высыхало на солнце и светлело. Она растворилась в сверкающем мареве улицы. А я остался с рисунком, где я был счастливым.
**5. Уличный джаз.**
Вечерний воздух был наполнен звуками саксофона. На площади собралась небольшая толпа. Я стоял с бокалом лимонада и слушал музыку. Ритм был жарким и томным, как сама ночь. Вдруг в центре круга, образовавшегося перед музыкантами, появилась она. На ней было черное платье с крупными алыми маками. Оно облегало стан и плясало вокруг колен. Она начала танцевать, не смущаясь взглядов. Её движения были грациозны и полны свободы. Музыканты подхватили её ритм, заиграв для неё. Она кружилась, запрокинув голову, и улыбалась звездам. Платье взлетало, обнажая стройные загорелые ноги. Все вокруг аплодировали в такт. Я был заворожен этим зрелищем. Когда песня закончилась, она сделала реверанс. Музыканты заиграли медленную, лирическую композицию. Она, запыхавшаяся, отошла в тень. Я подошел и протянул ей свой недопитый лимонад. "Для артистки", — сказал я. Она рассмеялась и взяла бокал. Её звали Майя, она была учительницей танцев. Мы сели на парапет фонтана, и она остужала ноги в воде. Платье намокло по краю, но ей было все равно. Она говорила о магии импровизации. Её глаза блестели ярче фонарей на площади. Мы болтали, пока музыканты не стали собираться. Она встала, отряхнула платье и протянула мне руку. "Спасибо за компанию и лимонад", — сказала она. Её ладонь была прохладной и влажной. Я не отпустил её руку сразу. И спросил, можно ли проводить её. Она кивнула, и мы пошли по ночным улицам. Звуки саксофона постепенно затихали за спиной. Её платье теперь казалось частью ночи, а маки — далекими огнями.
**6. Заброшенный причал.**
Я приехал на велосипеде к старому деревянному причалу. Хотел сделать несколько кадров на закате. Причал скрипел под ногами, доски были теплыми. И я увидел, что я не один. На самом краю, свесив ноги в воду, сидела она. На ней было длинное льняное платье песочного цвета. Завязки на плечах развевались на легком бризе. Она что-то писала в толстой тетради. Я замер, боясь спугнуть момент. Но камера щелкнула сама, сработал автоспуск. Она обернулась, и я извинился за вторжение. "Ничего страшного. Закат того стоит", — сказала она. Пригласила жестом сесть рядом. Она писала стихи, но не решалась назвать себя поэтессой. Я рассказал, что снимаю для своего блога о забытых местах. Мы говорили о быстротечности времени и памяти мест. Платье её было немного выгоревшим на солнце, потертым. Оно идеально сочеталось с выцветшими досками причала. Солнце садилось, окрашивая всё в золото и пурпур. Она вдруг прочла мне строчку о "краске из спелого персика". Я был тронут до глубины души. Когда стемнело, стали видны первые звезды. Она встала, отряхивая платье от соринок. "Мне пора, завтра рано на работу", — сказала она с сожалением. Мы пошли к нашим велосипедам, которые стояли рядом. Оказалось, мы живем в соседних районах. Мы медленно ехали по ночной дороге вдоль реки. Фары выхватывали из темноты кусты и стволы деревьев. Её светлое платье мерцало впереди, как маячок. У её дома мы обменялись контактами. И договорились в субботу поехать к другому заброшенному месту. Она улыбнулась, и её зубы блеснули в темноте. А я поехал домой с чувством, что нашёл клад.
**7. Очередь за мороженым.**
Очередь в киоск растянулась на полквартала. Стояла невыносимая жара, воздух плавился. Все раздраженно переминались с ноги на ногу. Впереди меня стояла девушка в платье. Оно было простого кроя, но изумрудно-зеленого цвета. Такое сочное, что хотелось смотреть, как на листву. Она держала за руку маленькую девочку с косичками. Девочка капризничала и тянула её к ларьку. "Солнышко, потерпи немного", — говорила девушка ласково. Голос у неё был усталый, но очень добрый. Девочка вдруг расплакалась, что хочет прямо сейчас. Я, недолго думая, вышел из очереди. Купил в ближайшем магазине фруктовый лед. Вернувшись, протянул его девочке. "Возьмите, пока не растаял", — сказал я её маме. Та посмотрела на меня с удивлением и благодарностью. Девочка тут же успокоилась, уплетая лед. Мы разговорились. Оказалось, это её племянница, а она, Катя, за ней присматривает. Она была воспитательницей в детском саду. Говорила, что дети — это как погода: непредсказуемы. Наконец подошла её очередь, и она купила два рожка. Один тут же вручила мне. "Это в знак благодарности", — заявила она. Мы отошли в тень деревьев и ели мороженое. Девочка вымазала щеки шоколадом. Катя вытерла ей лицо краем своего платья. На изумрудной ткани осталось коричневое пятно. "Ничего, отстирается", — махнула она рукой. Мы сидели на скамейке, и девочка заснула у неё на коленях. Разговор наш был простым и домашним. Она рассказывала смешные случаи из работы. Я чувствовал необыкновенный покой рядом с ней. Потом она собралась вести девочку домой. Я помог донести спящего ребенка до такси. Усаживая племянницу, она обернулась. "Спасибо за лед и за компанию", — сказала она. И добавила: "Если хотите, можем как-нибудь... без ребёнка". Я кивнул, и мы обменялись номерами. Зеленое платье скрылось в салоне, и такси уехало. А я остался с чувством, будто съел не мороженое, а кусочек счастья.
**8. В зоопарке, у вольера с фламинго.**
Я наблюдал, как розовые птицы стоят на одной ноге. Рядом толпились дети, кричали от восторга. И тут я услышал, как кто-то тихо комментирует их поведение. Обернувшись, увидел её. На ней было платье в вертикальную розово-белую полоску. Оно делало её похожей на изящного аиста. Она, казалось, разговаривала с фламинго. "Смотри, этот вожак, он самый розовый от креветок", — сказала она, обращаясь ко мне. Оказалось, она орнитолог и работает тут волонтером. Она рассказала мне удивительные факты о жизни птиц. Её платье колыхалось от легкого ветерка. Я шутя спросил, не родственница ли она фламинго в этом наряде. Она рассмеялась, и глаза её превратились в щелочки. Мы пошли смотреть на сов и пеликанов. Она знала по имени почти каждое животное. У вольера с орангутангами она рассказала трогательную историю о спасенной самке. Я слушал, зачарованный её энтузиазмом. Вдруг начался сильный летний ливень. Мы спрятались в павильоне с экзотариумом. Там было темно, и светили только аквариумы. Синие отсветы играли на её лице и платье. Она казалась русалкой из глубин. Мы говорили о любви к природе и одиночестве в городе. Дождь кончился, и вышло солнце, создав радугу. "Смотри, прямо над вольером с павлинами!" — воскликнула она. Мы выбежали на мокрые дорожки. Она взяла меня за руку и повела к павлинам. Её рука была теплой и уверенной. Павлин, как по заказу, распустил хвост. Она сказала, что это к удаче. Потом её вызвали к больному птенцу, и ей пришлось уходить. Она оставила мне свою визитку, нарисованную от руки. На ней была маленькая птичка и номер телефона. Я шел к выходу, и мир казался ярче после дождя. Платье в полоску мелькало вдали, растворяясь в зелени.
**9. На пароме.**
Паром медленно отчаливал от пристани. Я стоял у поручней, провожая взглядом удаляющийся берег. Ветер трепал волосы и приносил запах реки. Рядом кто-то чихнул. Я обернулся. Это была она, в платье цвета утреннего неба, в мелких белых облачках. Она пыталась поймать летящий от ветра шарфик. Я поймал его и вернул. "Спасибо. Аллергия на тополиный пух", — сказала она смущенно. Мы разговорились. Она ехала на дачу к бабушке с корзиной пирогов. Пахло ванилью и корицей. Она предложила мне попробовать пирог с вишней. Мы сели на лавочку, и она развернула ткань. Пирог был домашним, немного помятым от дороги. Он оказался невероятно вкусным. Платье её было из старого ситца, но очень чистым. Она рассказывала о бабушке, которая учит её вышивать. Показала край платья с незаконченным узором из ромашек. Паром плыл, и мы болтали о простых вещах: книгах, ягодах, снах. Вдруг из-за тучи вышло солнце и осветило воду. Река заблестела тысячами бриллиантов. "Красиво, правда? Как будто едешь по свету", — прошептала она. Я смотрел не на воду, а на её сияющие глаза. Пух летал вокруг, как летний снег, и она снова чихала. Это было смешно и мило. Подошла её остановка, маленький деревянный причал. Я помог ей сойти, взяв тяжёлую корзину. Бабушка ждала её на берегу, маленькая, в платочке. Она обернулась и крикнула: "Спасибо за компанию!". Потом что-то сказала бабушке, и та закивала мне. Паром дал гудок, и я побежал обратно на борт. Она махала мне рукой, а её голубое платье трепетало на ветру. Я стоял и смотрел, как фигурка уменьшается. В кармане я нашел маленькую, тёплую ещё вишню. Наверное, выпала из пирога. Я съел её. Она была кисло-сладкой, как это знакомство.
**10. В кафе во время грозы.**
Я забежал в первое попавшееся кафе, спасаясь от ливня. Внутри пахло кофе и мокрым асфальтом. Я заказал эспрессо и сел у окна. Гроза бушевала снаружи, молнии озаряли улицы. Дверь распахнулась, и в кафе ворвалась она. Вся промокшая, смеющаяся, с растрепанными волосами. На ней было белое платье, которое теперь стало почти прозрачным. Она отряхивалась, как мокрая птица, вызывая улыбки у посетителей. Подошла к стойке и заказала "чего-нибудь горячего и сладкого". Оглядев зал, она увидела мой единственный свободный столик. "Можно?", — спросила она, указывая на стул. Я кивнул. Она села, и с ткани закапала вода. Мы смотрели на бурю, и она сказала: "Великолепно, правда?". Оказалось, она фотограф, и грозы — её страсть. Она достала из непромокаемого чехла камеру и показала снимки. На них были застывшие молнии над городом. Её энтузиазм был заразителен. Платье понемногу высыхало и снова становилось белым. Мы пили горячий шоколад с корицей. Она рассказала, как однажды гонялась за торнадо в прериях. Её истории были полны опасности и красоты. Гром утих, остался только спокойный дождь. Она вдруг взглянула на меня пристально. "У вас интересное лицо. Можно вас сфотографировать? При таком свете?", — спросила она. Свет из окна был рассеянным и таинственным. Я согласился. Она сделала несколько кадров, деловито командуя: "Поверните голову. Смотрите вдаль". Потом села и показала результат. На экране был я, но какой-то другой, задумчивый. "Видите? История в глазах", — сказала она. Дождь почти кончился. Она собрала вещи. "Мне пора, еще один штормовой фронт надвигается с запада", — заявила она. Оставила мне свою визитку. "Пришлите адрес, вышлю фото", — сказала она на прощание. И вышла, снова подставив лицо под редкие капли. Белое платье мелькнуло за окном и исчезло. Я допивал остывший шоколад. И понимал, что только что пережил бурю, но внутри было спокойно.
**11. Фестиваль воздушных змеев.**
На огромном поле было ветрено и шумно. В небе парили десятки разноцветных змеев. Я пытался запустить своего картонного дракона, но безуспешно. Он кувыркался и падал в траву. Раздраженный, я собрал бесформенную конструкцию. И услышал смех. Рядом стояла она и держала за нитку огромного бумажного журавля. На ней было ветреное платье из шифона цвета марганцовки. Оно развевалось, повторяя движения змея. "Давайте я помогу", — сказала она. Её руки ловко поправили планки моего дракона. Она объяснила, как ловить потоки воздуха. Мы бежали вместе против ветра, и змей взмыл вверх. Я ликовал, как ребенок. Мы лежали в высокой траве и смотрели в небо. Её змей и мой дракон танцевали рядом. Она рассказала, что делает змеев сама, это её хобби. "Это же как отпустить свою мысль в свободный полет", — сказала она. Платье её трепетало, и казалось, она вот-вот взлетит сама. Мы говорили о свободе, мечтах и детских страхах. Ветер стих, и змеи начали опускаться. Мы сматывали нитки, и наши руки иногда касались. Она была такой легкой и естественной в общении. Когда стемнело, начался фейерверк. Мы смотрели на вспышки в небе. Разноцветный свет падал на её лицо и платье. Вдруг она встала и, не говоря ни слова, побежала через поле. Я, ошеломленный, побежал следом. Она бежала к своей машине, старенькому фольксвагену. "Едем на холм, там вид лучше!" — крикнула она. Мы втиснулись в машину, полную обрезков бумаги и ниток. Мы мчались по проселочной дороге, и ветер врывался в окна. На холме мы наблюдали финальный залп салюта. Город лежал внизу, усыпанный огнями. Она сидела на капоте, и её фиолетовое платье было темным пятном в ночи. "Сегодня был хороший день", — констатировала она. Я согласился. Мы молчали, слушая, как в поле стрекочут кузнечики. А в кармане у меня лежала маленькая бумажная птичка, которую она подарила мне на удачу.