УДАР
Дорога вилась чёрной лентой в свете фар. Я ехала на юг, инстинктивно, без плана, просто чтобы увеличить расстояние между собой и «Вершиной». Руки на руле были липкими от засохшей крови — не моей, того наёмника. Запах железа и страха стоял в салоне. Я дышала ртом, коротко, прерывисто, пытаясь загнать обратно панику, которая рвалась наружу.
Он предусмотрел машину, но не предусмотрел всё. Я была в пижаме и халате, поверх — его большая куртка, которую я схватила в гараже. Ни денег, ни документов, кроме телефона. Телефон… я вытащила его. Экран был чёрным. Разряжен или разбит в суматохе. Связи нет.
Я была отрезана. От него. От Артёма. От всего.
Мысли метались, как пойманные птицы. «Вершина» в огне. Артём, возможно, мёртв. Он… где он? Жив ли? Чувствует ли, что случилось? Ева нанесла удар одновременно — по нему где-то там и по мне здесь. Разделяй и властвуй. И она почти победила.
Нужно было думать. Не как испуганная женщина. Как хирург на поле боя. Оценить повреждения, найти ресурсы, спланировать следующий шаг.
Ресурсы: бронированная машина с полным баком. Куртка с его запахом, который сейчас лишь усиливал боль. Я. Мои знания. И… письмо. Чёрт, письмо! Я оставила его в «Вершине». Инструкции, контакты, всё — в руках врага или в огне.
Паника снова накатила волной. Я резко свернула на обочину, выскочила из машины и меня вырвало. Пресная, жёлчная жидкость. От страха, от бессилия. Я стояла, согнувшись, опираясь о холодный металл двери, и тряслась.
Потом выпрямилась, вытерла рот рукавом куртки. Нет. Нет. Он пережил пулю. Пережил операцию на мозге. Он где-то там воюет. А я… я спаслась из самой крепости. Мы оба живы. Пока живы — есть шанс.
Я вернулась в машину, нашла в бардачке бутылку воды, отпила. Руки перестали дрожать. Я включила навигатор, который работал автономно. Куда? Не в город. Не в аэропорт — там наверняка уже выставлены наблюдатели. Нужно место, где можно переждать, сориентироваться, найти способ с ним связаться.
И тогда я вспомнила. Дача. Та самая, заброшенная, где он зимовал в шестнадцать. Он показал её мне на карте как-то ночью, рассказывая о прошлом. «Если всё рухнет, там можно залечь на дно. Никому не нужно, даже бомжам». Он говорил это с усмешкой, но я запомнила координаты. Инстинкт запасливого зверя.
Я вбила приблизительные координаты в навигатор. Ехать около трёх часов. Глушь, леса, разбитая дорога. Идеальное место, чтобы исчезнуть.
Я тронулась, постоянно поглядывая в зеркала. Никого. Дорога была пустынной. Ясли Ева и следила за дорогами, то её ресурсы не безграничны. Пока.
Через два часа я свернула с асфальта на грунтовку. Потом грунтовка превратилась в две колеи среди высокого бурьяна. Машина подпрыгивала на ухабах, ветки хлестали по стёклам. Я ехала почти вслепую, доверяя навигатору и инстинктам.
Дача оказалась не «дачей» в привычном смысле. Это был полуразвалившийся сруб, заросший диким виноградом и крапивой. Крыша просела, окна были забиты фанерой. Но дверь, как ни странно, была на месте — тяжёлая, деревянная, с огромным амбарным замком. Ключ… ключ, он говорил, под камнем у крыльца.
Я нашла плоский камень, отодвинула его. Под ним, в жестяной коробочке от чая, лежал ржавый ключ. Он вставился в замок с трудом, но щёлкнул. Дверь со скрипом открылась.
Внутри пахло плесенью, пылью и временем. Одна комната с развалившейся печкой, столом и двумя табуретками. На столе — жестяная кружка, пустая бутылка из-под водки, огарок свечи. Следы его прошлой жизни, законсервированные на десятилетия.
Я заперла дверь изнутри на засов, нашла свечки и спички в ящике стола, зажгла. Слабый свет выхватил из тьмы убогий интерьер, но для меня это был самый безопасный уголок на земле. Здесь его не найдут. Здесь я могу отдышаться.
Я села на табурет, обхватила себя руками. Тишина была оглушительной. Ни гула машин, ни выстрелов, ни его дыхания за стеной. Только скрип деревьев на ветру и шорох мыши где-то за плинтусом. Я была абсолютно одна.
И тогда на меня обрушилось всё. Весь страх, вся усталость, вся боль. Я заплакала. Тихо, бесшумно, просто слёзы текли по лицу и капали на пыльный пол. Я плакала за Артёма. За разбитую «Вершину». За него, который, возможно, прямо сейчас ведёт свою последнюю битву, не зная, что я уже не там, где он меня оставил. Я плакала за себя. За ту женщину, которой была раньше, и которая навсегда умерла в этих стенах.
Потом слёзы кончились. Осталась пустота и холод. Я встала, осмотрела дом. В углу нашла старое, прогнившее одеяло. Стряхнула с него пыль, закуталась. Села на пол у печки, прислонившись спиной к тёплому от моего тела камню.
Что теперь? Ждать? Но ждать чего? Что он найдёт меня? Как? Он не знает, что я здесь. И если он… если его нет, то ждать некого.
Мысль была такой чудовищной, что я физически согнулась от боли в груди. Нет. Он жив. Он должен быть жив. Он обещал вернуться.
Но чтобы вернуться, ему нужно выиграть свою войну. А чтобы выиграть, ему не должно быть на что отвлекаться. На мысль обо мне в опасности. Значит… значит, я должна выжить сама. Не как пассивная жертва, ожидающая спасения. Как активный игрок. Как его сообщница, чёрт возьми.
Я вспомнила его слова: «Ты стратег». Время проверить.
Первое: установить связь. В машине была рация, но я не знала частот. Телефон мёртв. Нужно найти населённый пункт, купить «сжигаемый» телефон, попытаться выйти на кого-то из его людей. Но осторожно. Очень осторожно.
Второе: информация. Что происходит? Кто победил? Жив ли он? Для этого нужен доступ к новостям, к теневым каналам. Пока — только слушать эфир на рации в машине, если удастся её настроить.
Третье: безопасность. Здесь я в безопасности на время. Но нужно еду, вода, хоть какое-то оружие. Осмотреть дом, территорию.
Я встала, взяла свечу, начала осмотр. В подсобке, заваленной хламом, нашла ржавую, но целую лопату. Нож с обломанным кончиком. Пустые банки. И, о чудо, под половицей — тайник. Неглубокий, выдолбленный в земле. В нём лежал свёрток в промасленной тряпке. Я развернула. Пистолет. Старый, советский ТТ. И две обоймы. Он оставил это здесь. Для себя на чёрный день. Теперь — для меня.
Я никогда не держала в руках оружия. Но сейчас оно лежало в моей ладони, тяжёлое, холодное, смертоносное. Оно было частью его мира. И теперь — частью моего.
Я спрятала пистолет обратно, кроме одной обоймы, которую сунула в карман куртки. Потом вышла наружу, проверила периметр. Лес стеной. Ни души. Машину я загнала в сарай, почти развалившийся, и замаскировала ветками.
Вернувшись в дом, я села снова. План был. Хлипкий, ненадёжный, но план. Я не была беспомощной. Я была в его убежище, с его оружием, с его волей к выживанию, которую он, сам того не зная, передал мне.
Ночь прошла в тревожной дремоте. Я просыпалась от каждого шороха, хватаясь за нож под одеялом. Под утро я наконец уснула тяжёлым, без сновидений сном.
Меня разбудил звук мотора. Далекий, но чёткий. Я вскочила, подбежала к щели в заколоченном окне. По дороге, той самой, по которой я приехала, медленно двигался… бронированный микроавтобус. Как тот, на котором меня привезли в «Вершину». Но не наш. Чужой.
Он остановился в сотне метров от поворота на дачу. Из него вышли трое мужчин в гражданском, но с манерами военных. Они осматривали местность, один что-то говорил в рацию. Они искали. Искали меня.
Моё сердце заколотилось. Как они вышли на след? Машину? Или… или они просто прочёсывали все возможные укрытия в радиусе?
Они постояли, посовещались, потом сели обратно и поехали дальше, мимо поворота. Не нашли. Пока.
Я отползла от окна, прислонилась к стене. Охота началась. Ева не отступит. Она знает, что если я жива и на свободе, то я — слабое место. И она будет методично прочёсывать сетью все места, где я могу быть.
Я не могла оставаться здесь долго. Это было первое, что он вспомнил. Значит, может вспомнить и она, если покопается в его прошлом.
Нужно было двигаться. Но куда? У меня не было плана «Б». Только инстинкт и пистолет с семью патронами.
Я сидела на холодном полу его старого убежища и понимала, что наша война только что стала совсем другой. Раньше он воевал за меня где-то там, а я отсиживалась в крепости. Теперь крепость пала. Теперь война пришла за мной лично. И мне предстояло вести её одной. Не как врачу. Не как заложнице. Как солдату в его армии. Армии из двух человек, разделённых неизвестностью, но связанных одной целью — выжить и найти друг друга.
Удар был нанесён. По «Вершине». По нам. Но мы ещё не повержены. Пока я дышу, пока он, я верю, дышит где-то там — война продолжается. И я, Виктория Соколова, только что из жертвы превратилась в бойца. Страшного, одинокого, но бойца.
ВЫБОР
Три дня. Я провела на даче три дня, живя как тень. Питалась тем, что нашла в машине — пачка сухарей, шоколад, вода. Каждое утро я выбиралась наружу и забиралась на полуразрушенную печную трубу, откуда был виден кусок дороги. Каждый день я видела машины. Разные. Иногда — те же чёрные микроавтобусы. Иногда — обычные внедорожники с тонировкой. Они прочёсывали район методично, как сапёры минное поле. Они знали, что я где-то здесь. Сужали круг.
На третий день они проехали по грунтовке, ведущей прямо к даче. Я наблюдала из щели, как два автомобиля медленно ползут по ухабам, останавливаются в трёхстах метрах. Вышли люди. Не в масках, но с автоматами на груди. Они осматривались, один из них что-то говорил по рации, показывая рукой в сторону зарослей, за которыми прятался мой сарай.
Их было шестеро. У меня был пистолет с семью патронами и нож. Лопата. Мои шансы были нулевыми.
Я сползла с чердака, сердце бешено колотясь. Это был конец. Бежать? В лес? Они настигнут. Отстреливаться? Смешно.
И тогда я вспомнила. Заложник. Не я. Они. В домике, в тайнике под половицей, лежало не только оружие. Там, в той же промасленной тряпке, я нашла ещё кое-что на второй день. Старый, плёночный фотоаппарат «Зенит». И пачку отснятых, но не проявленных плёнок в жестяной коробке. Его подростковые «сокровища». Бессмысленный хлам. Но в моей голове щёлкнуло.
Я схватила фотоаппарат и одну кассету с плёнкой. Выбежала из дома не к лесу, а к сараю, где стояла машина. Они уже были близко, я слышала их голоса, хруст веток под ботинками.
Я вскочила в машину, завела её. Глухой рёв двигателя разорвал тишину. Они услышали. Крики: «Здесь! У сарая!»
Я вырулила из сарая, разнеся хлипкие ворота, и понеслась по полю, подальше от дороги, туда, где знала по карте есть старая, заброшенная ферма. Я не пыталась уйти. Я их вела. Я была приманкой.
Они рванули за мной, две машины, поднимая тучи пыли. Я гнала, не глядя на кочки, машину подбрасывало, стёкла трещали. Я держала на коленях фотоаппарат, как самую ценную вещь на свете.
Ферма представляла собой кирпичные развалины коровника и полуразрушенный дом. Я влетела во двор, выскочила из машины и бросилась в дом. Не прятаться. Я нашла самое большое, открытое помещение — бывшую кухню с провалившейся крышей. И стала ждать.
Они ворвались через минуту. Шестеро. С автоматами наготове. Увидели меня, стоящую посреди комнаты, без оружия, только с каким-то старым фотоаппаратом в руках.
— Руки вверх! Не двигаться! — скомандовал ведущий, мужчина с обветренным лицом и холодными глазами.
Я медленно подняла руки. Фотоаппарат висел на ремне у меня на шее.
— Где Гордеев? — спросил он, приближаясь.
— Не знаю.
— Врёшь. Он с тобой на связи. Говори, где он, и тебе будет легче.
— У меня нет связи. У меня есть только это. — Я кивнула на фотоаппарат. — И знание.
Он фыркнул.
— Знание? Какое знание может быть у доктора?
— Знание того, что на этих плёнках. — Я потрогала кассету. — Снимки. Старые. Очень старые. На них — люди. Ваш босс, Семён Львович, в очень… компрометирующих ситуациях. С людьми, которых потом находили мёртвыми. С деньгами в чемоданах. В кабинетах высоких чиновников.
Я врала. Я понятия не имела, что на плёнках. Может, там пейзажи или размытые собаки. Но я говорила с абсолютной уверенностью хирурга, объявляющего диагноз.
Мужчина нахмурился. Он знал, кто такой Семён Львович. Значит, они действительно работали на Еву, а она, в свою очередь, использовала связи покойного Семёна Львовича.
— И что? — спросил он, но в его голосе уже прозвучало сомнение.
— И то, что эти плёнки уже не здесь. Я отдала их человеку. Если со мной что-то случится, если я не выйду на связь через определённое время — эти снимки появятся там, где им самое место. В редакциях. В прокуратуре. У конкурентов вашей хозяйки.
Это был блеф чистой воды. Но я смотрела ему прямо в глаза, и моё спокойствие было пугающим. Я ставила на то, что эти люди — наёмники. Им платят за риск, но не за самоубийство. Если их работа приведёт к масштабному скандалу, который похоронит их работодателя и привлечёт к ним нежелательное внимание… они задумаются.
Он колебался. Его люди смотрели на него, ожидая команды.
— Ты блефуешь, — сказал он наконец, но без прежней уверенности.
— Проверь. — Я сделала шаг вперёд, и они насторожились, подняли автоматы. — Убей меня. И узнаешь через день, правда это или нет. Но твоей хозяйке это вряд ли понравится. Ты думаешь, она защитит тебя, если из-за тебя её империя рухнет? Она сдаст тебя первой, чтобы отмыться.
Я видела, как мои слова попадают в цель. Они были пешками. И пешки не любят, когда ими жертвуют.
— Что ты хочешь? — спросил он, меняя тактику.
— Связь. С Гордеевым.
— Мы не знаем, где он.
— Но вы можете передать сообщение. Вашей хозяйке. Скажите ей — у меня есть то, что похоронит её. Я готова обменять это на гарантии. Мою жизнь и его — в обмен на эти плёнки и молчание. Если она тронет его или меня — всё всплывёт.
Я создавала иллюзию переговоров. Выигрывала время. Каждую лишнюю минуту он мог быть жив и что-то предпринимать.
Мужчина отошёл в сторону, что-то сказал в рацию. Обсуждал с кем-то. Потом вернулся.
— Хозяйка согласна на переговоры. Но не здесь. Мы отвезём тебя в безопасное место.
— Никуда я с вами не поеду, — сказала я твёрдо. — Вы можете стоять здесь и охранять. Или уйти. Или убить меня и получить проблемы. Выбор за вами.
Он снова заколебался. Моя наглость и спокойствие, видимо, сбивали его с толку. Он ожидал истерики, страха. А получил холодный расчёт.
— Хорошо, — буркнул он наконец. — Мы остаёмся. Но попробуешь сбежать — пристрелим.
— Договорились.
Они расставили людей по периметру развалин. Я села на обломок кирпичной стены, положив фотоаппарат рядом, как символ своей мнимой силы. Внутри всё дрожало. Но снаружи — гранит.
Так прошло несколько часов. Сумерки сгущались. Я сидела, а они стояли, и мы все ждали. Чего? Приказа свыше? Его появления из ниоткуда?
И он пришёл. Не так, как я ожидала.
Раздался рёв моторов. Не одного. Нескольких. Со стороны леса, где, казалось, не было дорог, вывалились три больших джипа. Они неслись прямо на ферму, не скрываясь.
Мои «охранники» встревожились, подняли оружие. «Свои? Чужие?»
Джипы ворвались во двор, окружив нас. Из них высыпали люди. В чёрном, с автоматами. Но не такие, как эти. Другие. Более собранные, более… профессиональные. И в центре группы шёл Артём. Его лицо было бледным, в царапинах, одна рука — на перевязи, но он шёл твёрдой походкой, и в его руке был пистолет.
Мужчина, державший меня, повернулся к нему, автомат наготове.
— Стоять! Кто такие?
Артём не ответил. Он посмотрел на меня. В его глазах я увидела облегчение. Потом он перевёл взгляд на наёмника.
— Ваша миссия провалена. Ваша хозяйка — Ева Семина — взята под стражу. Её структуры разгромлены. Вас здесь больше ничто не держит. Можете уйти. Или умереть. Выбирайте.
Тишина. Наёмники переглядывались. Их шестеро против… человек пятнадцати у Артёма. И их босс — в тюрьме.
Ведущий опустил автомат.
— Нам заплатили только за захват. За бойню — нет.
— Умное решение, — кивнул Артём. — Бросайте оружие. И исчезайте. Пока я не передумал.
Они не стали спорить. Положили автоматы на землю, сели в свои машины и уехали, подняв облако пыли.
Когда они скрылись, я позволила себе выдохнуть. Ноги подкосились. Я опустилась на кирпичи.
Артём подошёл, протянул руку, чтобы помочь подняться.
— Доктор. Вы целы?
— Жива, — прошептала я, цепляясь за его руку. — Артём… он?..
— Жив, — сказал Артём, и в его голосе впервые за всё время прозвучала что-то вроде эмоции. — Он выиграл. Всё. Он разгромил её сеть, сдал компромат на её покровителей. Её арестовали час назад. Как только это случилось, он отправил нас на поиски вас. Мы отследили вашу машину по GPS, но сигнал пропал здесь. Пришлось прочёсывать. — Он посмотрел на фотоаппарат у меня на шее. — Что это?
— Мой блеф, — слабо улыбнулась я. — Спасибо, что сработало.
— Блеф? — Артём почти улыбнулся в ответ. — Вы действовали как он. Он будет гордиться.
— Где он сейчас? — спросила я, и голос дрогнул.
— В городе. Завершает формальности. Он приедет сюда, как только сможет. Мы ждём.
Меня отвезли в один из джипов, дали воду, тёплое одеяло. Я сидела, закутавшись, и смотрела, как его люди патрулируют периметр. Война кончилась. Он победил. Для нас обоих.
А потом, уже глубокой ночью, приехал он. На чёрном «Мерседесе», один, без кортежа. Он вышел из машины, и я выскочила из джипа навстречу.
Он выглядел уставшим до смерти. На нём был тот же костюм, что и в день отъезда, но помятый, в пыли. Под глазом — синяк. Но он шёл быстро, его глаза в темноте горели, как у волка.
Он не сказал ни слова. Просто схватил меня в охапку, прижал так крепко, что я взвизгнула от боли в рёбрах. Но это была хорошая боль. Боль от того, что он здесь. Что он живой. Что он держит меня.
— Ты… — он хрипло выдохнул мне в волосы. — Ты жива. Я… я думал…
— Я тоже, — прошептала я, впиваясь пальцами в его спину. — Ты победил.
— Мы победили, — поправил он, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня. Его руки скользнули по моим щекам, как будто проверяя, цела ли я. — Ты справилась. Одна. Артём всё рассказал. Ты… ты была великолепна.
Он целовал меня — лоб, глаза, щёки, наконец губы. Это был поцелуй голодного человека, который наконец добрался до воды.
— «Вершина»… — начала я.
— Отстроим. — Он махнул рукой. — Не важно. Важно, что ты здесь.
Он подхватил меня на руки, хотя сам едва стоял, и понёс к своей машине.
— Куда? — спросила я.
— Домой, — сказал он просто. — У нас теперь новый. Пока «Вершину» восстанавливают. А потом… потом мы поговорим. Обо всём.
Он усадил меня в машину, сам сел за руль. Артём и его команда остались прикрывать отход. Мы поехали прочь от фермы, от леса, от этого кошмара.
Он держал мою руку всю дорогу, его большой палец водил по моим костяшкам.
— Я получил твой сигнал, — сказал он вдруг. — Тревожную кнопку. Но он прервался. Я понял, что случилось что-то плохое. Я… — он запнулся, — я чуть не сорвался. Но нужно было закончить. Чтобы тебя не убили в отместку. Каждая минута была адом.
— Я знала, что ты придёшь, — солгала я, потому что в самые тёмные минуты я в это не верила.
— Всегда, — поклялся он. — Теперь — всегда.
Мы приехали в другой дом. Не такой роскошный, как «Вершина», но уютный, спрятанный в лесу на другом конце области. Нас встретили новые, незнакомые охранники — молодые, серьёзные. Он провёл меня внутрь, в спальню.
— Отдыхай. Я буду через час. Мне нужно отдать последние распоряжения.
Я осталась одна. Приняла душ, смывая с себя пыль, страх и кровь. Надела его чистую футболку, которая висела в шкафу, и упала на кровать. Тело гудело от усталости, но разум был ясен.
Он победил. Мы выжили. Теперь у нас был выбор. Настоящий выбор. Не под дулом пистолета, не по принуждению. Он говорил «поговорим обо всём». О его предложении. О будущем.
Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя странное спокойствие. Я прошла через огонь и воду. Я стала не жертвой, не пленницей, не просто врачом. Я стала его равной. Партнёром в полном смысле этого слова. И теперь мне предстояло решить, хочу ли я принять его мир. Всю его тяжесть, всю опасность, всю тьму. Вместе с ним.
Дверь открылась. Он вошёл, скинул пиджак, сел на край кровати. Его лицо в свете ночника было усталым, но спокойным.
— Всё кончено, — сказал он. — По-настоящему. Ни Евы, ни её сети. Есть работа по зачистке, но это уже техника. Мы в безопасности. Ты и я.
— И Аня?
— Под усиленной охраной, пока не уляжется пыль. Потом… как скажешь.
Он лёг рядом, обнял меня. Его тело было тёплым, твердым, реальным.
— Ты сделала выбор там, на ферме, — прошептал он. — Ты могла сдаться. Испугаться. Но ты пошла на блеф. Ради чего? Ради того, чтобы выиграть время для меня?
— Ради нас, — поправила я. — Я хотела выжить. Чтобы увидеть тебя. Чтобы… чтобы у нас был шанс.
Он притянул меня ближе.
— Этот шанс теперь есть. И я спрашиваю тебя в последний раз. Без угроз. Без контрактов. Просто. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Виктория. Останешься со мной? Навсегда? Со всей этой грязью, опасностью, безумием? Со мной, таким, какой я есть? Будешь моей женой? Моей партнёршей? Моей… жизнью?
Я подняла руку, коснулась его лица, его синяка под глазом, его усталых век.
— Да, — сказала я просто. Потому что все остальные ответы были ложью. — Да. Буду.
Он закрыл глаза, прижался лбом к моему плечу. Его дыхание стало ровным. Он заснул первым, доверяя мне своё уязвимое, спящее тело.
Я лежала, слушая его дыхание, и думала о выборе, который только что сделала. Это не было бегством в светлое будущее. Это было сознательное погружение в его мир. Но теперь это был и мой мир. Наш мир. Страшный, опасный, жестокий. Но наш. И в этом было всё.
продолжение следует...