Осенняя темнота густо липла к окнам, когда Маня торопливо накинула старый шерстяной платок и вышла из коммунальной квартиры. Половицы под ногами заскрипели – в доме все давно проснулись, готовились к трудовому дню. До рассвета оставался ещё час. Ей нужно было на почту, чтобы забрать сумку и успеть за день разнести все письма и извещения.
Работа почтальона была не сахар, ведь даже теперь, в сорок четвертом, каждое письмо могло принести семьям не только радость или надежду, но и страшное горе. Но хлеб эта работа давала, и это главное. А ещё – отвлекала от мыслей о муже Серёже, который уже полгода, как пропал где-то на фронтах.
Седьмой месяц без единой весточки. Марья знала – на войне всякое случается, связь рвётся, почта задерживается на неопределённый срок. Но сердце грызла тупая, ноющая тревога, особенно по ночам, когда сон не шёл. А уж после смерти дедушки Ивана Матвеевича, за которым она ухаживала целый год, тревога стала совсем невыносимой. Теперь она была совершенно одна в этом промёрзшем городке, куда война когда-то занесла их с мужем из родной деревни.
Приходили письма от родителей: «Маня, хватит мыкаться! Возвращайся домой, в деревню. Чего тебе там одной делать? Поможешь нам с хозяйством, корова отелилась, огород большой. А там глядишь, и Сергей объявится, домой вернётся». Сестра Катька добавляла своей корявой рукой: «Не дури, Манька. В городе только горе одно, маяться будешь. Здесь хоть люди свои, и поесть что дадут».
Может, и правда, пора было собираться. Марья не раз думала об этом, перебирая свои скудные пожитки в холодной комнатке. Но что-то удерживало её здесь, словно невидимая нить. Будто Серёжа мог вернуться именно сюда, в эту промерзшую коммуналку, где они провели два счастливых года до войны. Где он учил её читать по вечерам, где они планировали детей и мечтали о собственном доме.
На почте начальница Антонина Ивановна – женщина суровая, но справедливая – молча выдала Марье тяжёлую кожаную сумку с корреспонденцией.
– Мороз крепчает, Маня, – заметила она, поправляя очки. – После оттепели осторожней ходи, дорожки скользкие.
Марья кивнула и двинулась в путь по знакомому маршруту. Первые дома, хмурые лица в запотевших окнах, серый дымок из печных труб. На улицах почти никого – рано ещё. Только изредка встречались такие же, как она, – до зари встающие труженики тыла.
Всё было, как всегда размеренно и привычно, пока она не дошла до небольшого сквера возле школы. Там, на старой деревянной скамейке, где летом любили сидеть влюблённые парочки, лежал какой-то сверток. Марья очень удивилась: кто бы это мог забыть вещи? Подошла ближе, чтобы посмотреть, не стоит ли отнести в милицию, и вдруг замерла, как вкопанная.
Из свертка доносилось едва слышное, жалобное похныкивание. Младенец. Совсем крохотный, завернутый в старую выцветшую шаль. Рядом лежал мятый клочок бумаги, исписанный неровным, дрожащим почерком:
«Люди добрые, умоляю, заберите моего Васеньку. Больше не могу его кормить. Нечем. Сама еле живая. Ему всего два месяца от роду. Спасите его ради Христа, не дайте помереть».
Марья опустилась на колени прямо в снег. Малыш в этот момент открыл глаза – удивительно тёмные, почти черные, и так похожие на Серёжины. Увидев склонившееся над ним лицо, он вдруг улыбнулся беззубой младенческой улыбкой.
– Господи святой, – прошептала она, осторожно взяв ребёнка на руки. – Кто же тебя тут оставил, дитятко несчастное? В такой мороз...
Марья огляделась по сторонам. Сквер был совершенно пустой, только старый ворон на голой ветке березы недовольно каркнул и перелетел выше. Ни души вокруг, никого, кто мог бы объяснить, откуда взялся этот малыш. Она прижала ребенка к груди – он был лёгкий-лёгкий, худенький, но теплый ещё. Сердце болезненно сжалось.
Что делать? Письма разносить нужно – люди ждут, а некоторые уведомления срочные. Но и оставлять младенца на морозе было немыслимо. Марья быстро приняла решение – сначала домой, а письма потом.
В коммунальной квартире поднялся настоящий переполох, когда она вошла с ребёнком на руках.
– Маня, ты что, совсем ума лишилась? – всплеснула руками Клавдия Петровна из соседней комнаты, женщина практичная и резкая на язык. – Где это ты его нашла? И зачем домой притащила?
– В сквере лежал, на скамейке, – объяснила Марья, качая малыша, который начал хныкать от громких голосов. – Записка рядом была, мать просила спасти.
– Ах ты, матушка моя! – ахнула бабуля Прасковья из угловой комнаты. – И что теперь делать будем?
– Что делать? – встряла Клавдия Петровна. – Тащи сейчас же в милицию, куда положено! Заявление напишешь, и дело с концом. Не твоя это забота!
– А может, лучше сразу в дом малютки отнести? – предложила молоденькая Зинаида, которая только недавно въехала. – Там за ними ухаживают как положено, кормят, лечат...
Марья молча качала малыша, и он постепенно успокаивался, сопел довольно, уткнувшись ей в плечо. Она посмотрела на его личико и вдруг ясно представила казённые стены детского дома, равнодушные руки измученных нянечек, если повезёт. А если не повезёт – голод, болезни, безысходность. Сколько таких малышей не доживали до весны...
– И что с ним там станется? – спросила она тихо, не поднимая глаз от ребёнка.
– А тебе-то что? – удивилась Клавдия Петровна, поправляя за ухо седые пряди. – Своих детей Господь не дал, так чужих подбирать вздумала? Да у тебя и средств-то никаких! На что кормить будешь? Молоко нынче – что золото.
– И потом, – добавила Зинаида, – муж твой на фронте. Может, и не вернётся вовсе, не дай Бог. Останешься одна с чужим ребёнком на руках. Кому ты тогда будешь нужна?
Марья вздрогнула от этих слов, но крепче прижала к себе малыша. В голове творился настоящий сумбур. Мысли метались из стороны в сторону. Соседки были правы – средств почти не было, опыта воспитания детей никакого. Родители точно не поймут, а могут и вовсе отречься. И Серёжа... А что, если он не одобрит её решение? Что, если вернётся и не примет чужого ребёнка?
Но когда малыш вдруг схватил её за палец своей крохотной ручкой и крепко-крепко сжал, словно держался за жизнь, все сомнения разом отступили.
– Не отдам, – сказала она вдруг, и в голосе прозвучала такая решимость, что соседки замолчали. – Не отдам его в казённый дом на верную погибель.
– Совсем ополоумела, – только покачала головой Клавдия Петровна. – Ну да твоя воля. Сама потом не жалуйся.
В тот же вечер Марья села писать письмо родителям. Долго сидела над чистым листом, подбирая слова:
«Дорогие мои папаня и маманя! Знаю, что расстроитесь и рассердитесь на меня, но не смогу пока приехать домой. Нашла сегодня на улице младенца-подкидыша и взяла на воспитание. Зовут Васенькой, ему два месяца. Понимаю, что не одобрите моего поступка, но сердце не позволило поступить иначе. Не могу я погубить невинную душу. Серёжа, надеюсь, простит. Целую вас крепко. Ваша Марья».
Ответ пришёл быстро, через неделю. И был гневный и резкий: «Марька, опомнись немедленно! Своих детей ещё не родила, а уже чужих подбираешь! Что люди скажут? Немедленно сдай этого подкидыша в приют и возвращайся домой! Отец».
Но Марья уже не могла и не хотела ничего менять. За эту неделю Васенька стал для неё самым родным существом на свете. Каждое утро начиналось с его улыбки, каждый вечер – с его сопения у неё на груди. Она продала последние ценные вещи – Серёжины часы и свои серьги, чтобы купить молока и пелёнок.
На следующий день Марья пошла в районный опекунский совет. Чиновница за столом – сухая, строгая женщина в очках – долго и внимательно изучала документы, поглядывая то на Марью, то на сопящего в её руках малыша.
– Гражданочка, – наконец сказала она, отложив бумаги, – вы понимаете, на что идёте? Ребёнок – это не игрушка и не прихоть. Его нужно кормить, лечить, одевать, воспитывать. А у вас муж на фронте, работа нищенская, жилплощадь совместная...
– Понимаю, – ответила Марья твёрдо, хотя руки слегка дрожали. – Справлюсь как-нибудь.
– А если супруг не вернется с войны? – продолжала испытывать её чиновница. – Останетесь одна с чужим ребенком. Замуж во второй раз с таким грузом вряд ли выйдете.
Марья снова вздрогнула – эти слова больно ударили в самое сердце. Но она выпрямила плечи и посмотрела прямо в глаза суровой женщине:
– Тогда тем более мы будем нужны друг другу. Мы с Васенькой.
Васенькой она его уже называла везде и всюду, как родного сына.
Оформление документов заняло целых две недели. Марья металась между работой и ребёнком, просила соседок приглядеть хотя бы на час, покупала молоко и детское питание на последние копейки. Васенька между тем заметно окреп, порозовел, стал улыбаться чаще и дольше спать по ночам.
Серёжа ответил только в середине января. Письмо пришло измятое, со следами грязи, видно, долго шло через фронтовую почту. Марья дрожащими руками развернула листок и увидела знакомый почерк. Обрадовалась, написала мужу про Васеньку и стала ждать ответа. И он не преминул прийти быстро:
«Марьюшка моя родная! Прости, что так долго молчал – лежал в госпитале после ранения, потом было наступление, писать некогда было. Про Ваську твоего прочитал. И знаешь что? Правильно сделала, жена. Значит, так судьба распорядилась. Будет у нас сын, и хороший будет, раз ты его выходила. Ждите меня, скоро война кончится, вернусь домой. Целую тебя и малыша крепко. Твой Серёжа».
Марья прижала письмо к груди и заплакала – впервые за все эти месяцы не от горя, а от счастья. Рядом в люльке, которую соорудила из ящика старая Прасковья, мирно сопел Васенька – уже совсем розовощекий, здоровый, с пухлыми ручками.
Она подошла к окну, где за стеклом кружились крупные снежинки, и посмотрела на зимний рассвет. Жизнь продолжалась, и теперь у неё было ради чего жить и кого ждать. Тоска по мужу, конечно, никуда не ушла, но теперь её жизнь наполнилась иными заботами. Вдвоём с сыном легче ждать мужа с фронта.
– Скоро папка придёт, – шепнула она малышу, поправляя одеяльце. – Потерпи еще немножко.
Сережа пришел в июне. С победой! К жене и сыну, которые его так ждали.
Конец.