Вика и Олег поженились быстро — так, будто оба боялись передумать. Она работала в рекламном агентстве, жила в дедлайнах и кофе, носила яркие помады и умела смеяться так, что вокруг становилось легче. Он был спокойный, аккуратный, из тех мужчин, которые любят порядок в бумагах, на кухонной полке и в собственных мыслях. Олег говорил: «Главное — чтобы дома было тихо», и Вика принимала это за заботу.
Они сняли двухкомнатную квартиру в новом доме. Первая неделя была похожа на кино: коробки, пицца на полу, его руки в краске от мелкого ремонта, её босые ноги на подоконнике.
Потом в их жизнь пришла ещё одна женщина — Лариса Петровна.
Она жила через два двора, но приходила так часто, будто была прописана в их прихожей. Вика поначалу радовалась: ну свекровь, ну помогает, бывает. Лариса Петровна приносила банки с вареньем, пакетики с «правильным» чаем и говорила с той особенной мягкостью, за которой всегда пряталась твёрдая рука.
— Викуля, — улыбалась она, снимая пальто, — я вам тут шторы присмотрела. Беленькие. Чтобы светло и прилично. А то эти ваши… — она бросала взгляд на Викины горчичные занавески, — будто из кафе.
Олег сразу кивал, как ребёнок на уроке.
— Мам, ты как всегда права. Белые лучше.
Вика смеялась, чтобы не раздражаться.
— Лариса Петровна, я люблю цвет. Он меня бодрит.
— Цвет, — повторяла свекровь и будто пробовала слово на вкус. — Женщине не нужно бодриться. Женщине нужно быть… — она делала паузу, — мягкой. Уютной.
Вика не спорила. Она думала: ну, характер у женщины такой. У всех есть свои тараканы.
Тараканы оказались дрессированными.
Каждое воскресенье ровно в одиннадцать раздавался звонок. Не «как дела», не «можно ли зайти» — звонок как сигнал тревоги. Лариса Петровна приходила с пакетами и своим мнением.
— Олежек, я купила вам гречку, у вас была какая-то странная. И вот — порошок для стирки нормальный. А то ты говоришь: Вика взяла «эко». Эко — это для тех, у кого делать нечего.
Вика пыталась улыбнуться.
— Я просто не люблю запах химии.
— Женщина должна любить запах чистоты, — отрезала Лариса Петровна и шла в ванную, будто проверяла пост.
Потом она открывала шкаф.
— Олежек, ты посмотри, как у тебя вещи висят. Рубашки — рядом с брюками, а не с её… — она снова делала паузу, — футболками.
— Мам, я скажу ей, — тихо отвечал Олег.
И Вика впервые услышала это «ей» — как будто она не жена, а соседка по комнате.
Через месяц Лариса Петровна перешла к главному: к Вике.
Вика пришла с работы поздно. В коридоре уже стояли два пакета с одеждой. Олег сидел на диване и держал в руках серый кардиган.
— Вика, — сказал он осторожно, — мама заехала в торговый центр… и взяла кое-что. Она просто подумала, что тебе будет удобно.
— Мне? — Вика сняла туфли, глядя на пакеты. — А что со мной не так, что мне нужно «удобно»?
Из кухни донёсся голос Ларисы Петровны:
— Викуля, иди сюда! Я тебе сюрприз!
Вика вошла. Свекровь стояла у стола, на котором были разложены вещи, как на витрине. Серая юбка ниже колена, бежевый свитер, тёмно-синяя водолазка.
— Это классика, — торжественно сказала Лариса Петровна. — Уважаемый вид. А то ты ходишь… прости господи… как девочка.
— Я и есть девочка, — Вика улыбнулась напряжённо. — Мне двадцать восемь.
— Замужняя женщина — уже не девочка. Замужняя женщина — лицо семьи. Лицо мужа. А лицо должно быть приличным.
Олег молчал, будто его временно выключили из разговора.
Вика взяла ярко-красный пиджак, который висел у неё на стуле с утра, и потрясла им.
— А этот? Он мне нравится.
Свекровь посмотрела на пиджак так, будто Вика держала в руках предупреждающую табличку «Опасно».
— Это вызывающе.
— Для кого?
— Для людей.
— Для каких людей? — Вика почувствовала, как внутри поднимается раздражение. — Я в этом на работу хожу. Меня там знают.
Лариса Петровна вздохнула с видом человека, которому приходится объяснять элементарное.
— Вика, я не про работу. Я про жизнь. Мужчина рядом должен гордиться, а не переживать.
Олег кашлянул.
— Ну… мам, она правда на работе так ходит…
— На работе пусть ходит как хочет, — отрезала Лариса Петровна. — А рядом с мужем — достойно.
Вика засмеялась коротко.
— Достойно — это серое?
— Достойно — это спокойное.
Олег аккуратно вмешался:
— Вика, может, ты просто попробуешь? Маме же не всё равно.
Слова «маме же не всё равно» легли на Вику, как мокрое одеяло.
— А тебе? — спросила она. — Тебе не всё равно?
Олег растерялся.
— Мне… мне важно, чтобы не было конфликтов.
И это было первое, маленькое, но очень ясное признание: его главное желание — не счастье жены. Его главное желание — тишина. Любой ценой.
Через неделю был корпоратив. Вика готовилась к нему, как к маленькому празднику: достала чёрное платье по фигуре, серьги-капли, красную помаду. Олег стоял в дверях спальни и наблюдал.
— Ты красивая, — сказал он. — Но… может, помада чуть поспокойнее?
— Почему? — Вика повернулась к нему.
— Мама увидит… — вырвалось у него, и он сам понял, что сказал лишнее.
Вика медленно положила помаду на комод.
— Олег, — спокойно сказала она, — я на корпоратив иду. Туда твоей мамы не будет.
— Да, я знаю. Просто… — он замялся. — Ты потом, когда домой придёшь… ну вдруг мы зайдём к ней? Она обещала пирог.
— Пирог, — повторила Вика. — То есть я должна выглядеть так, чтобы пирог был доволен?
Олег улыбнулся виновато.
— Ну, не так… Просто не хочется её расстраивать.
Вика посмотрела на него долго, будто впервые видела.
— А меня расстраивать можно?
Олег опустил глаза.
— Ты сильная. Ты поймёшь.
Сильная. Вот как они называли её способность терпеть.
День рождения Олега Лариса Петровна превратила в показательное выступление. Она пришла заранее, расставила на столе салаты, принесла свой фирменный холодец и, как командир на плацу, распределяла роли.
— Вика, нарежь хлеб тонко, не как обычно. Олежек любит тонко. Олег, поставь стулья ровно. Вика, скатерть поправь. И свечи не ставь — это не детский праздник.
Вика стояла у раковины и резала хлеб. Рядом на подоконнике лежал её телефон, и он вибрировал от сообщений подруг: «Ты идёшь после? Заедем в бар?»
Она смотрела на свои руки и думала: странно, как быстро можно превратиться из женщины в обслуживающий персонал.
Вечером пришли гости: двое друзей Олега и их жёны. Вика появилась в ярком платье — зелёном, с тонким ремешком. Она специально выбрала его, чтобы не раствориться. Чтобы быть собой.
Лариса Петровна увидела Вику и на секунду застыла, потом улыбнулась так, будто улыбка была приклеена.
— Ох, Викуля… — протянула она. — Ну ты как всегда. Праздник же семейный, не карнавал.
Одна из жён друзей, Ира, тихо восхищённо сказала:
— Вика, вау, тебе очень идёт.
Вика благодарно кивнула, но успела заметить, как Лариса Петровна бросила на Иру взгляд: «Не вмешивайся».
За столом Олег был весёлый, расслабленный, в центре внимания. Лариса Петровна рассказывала, как он в детстве «не ел ничего, кроме её супа», как «никогда не любил ярких женщин» — и каждый раз смотрела на Вику, словно уточняла: понимаешь?
Вика пыталась вставить слово:
— Олег, помнишь, мы…
Но свекровь перебивала:
— Олежек, а помнишь, как мы с тобой выбирали тебе первую рубашку? Вот это был вкус!
Вика улыбалась, пила воду и чувствовала, как внутри что-то тонко трещит.
Под конец вечера Лариса Петровна хлопнула ладонями.
— А теперь подарки! — объявила она.
Она вынесла большую коробку, перевязанную лентой.
— Это вам обоим, — сказала она, но посмотрела на Вику.
Олег обрадовался:
— Мам, ну ты что!
— Открывай, — приказала Лариса Петровна.
Вика тоже подошла. Лента легко соскользнула. Внутри лежал костюм. Серый. Идеально выглаженный. Юбка-карандаш и пиджак. На вешалке была прикреплена бирка, а к ней — маленькая открытка.
Вика взяла открытку и прочитала вслух, потому что молчать уже не получалось:
— «Для нашей Вики. Чтобы выглядела как настоящая жена. Лариса Петровна».
За столом наступила тишина. Даже вилка у кого-то звякнула слишком громко.
Олег рассмеялся неловко:
— Мам, ну… ты прям…
— Что? — Лариса Петровна подняла брови. — Я плохого не желаю. Я хочу, чтобы в семье был порядок. Чтобы жена была… соответствующей.
Ира кашлянула:
— Ну, Вика и так… соответствует…
Лариса Петровна повернулась к ней:
— Ты не поймёшь. У вас всё по-другому.
Олег посмотрел на Вику так, как смотрят на человека, которого просят сделать простую вещь: уступить.
— Вика, — тихо сказал он, — мама старалась. Скажи спасибо.
Вика держала серый костюм в руках и вдруг ясно поняла: это не подарок. Это ошейник. Очень красивый, дорогой, с биркой.
Она медленно улыбнулась.
— Спасибо, — сказала она ровно. — Очень… символично.
Лариса Петровна расслабилась, довольная победой.
— Вот и умница.
— Я примерю, — добавила Вика.
Олег облегчённо выдохнул.
— Ну вот! — сказал он, будто всё решилось.
Вика ушла в спальню. Закрыла дверь. Положила серый костюм на кровать. Достала свой зелёный ремешок, сняла его с платья, провела пальцами по коже — как по живому, своему.
Из гостиной доносились голоса:
— Олежек, налей гостям…
— Мам, салат правда вкусный…
— Ну, Лариса Петровна, вы у нас командир!
Вика открыла шкаф. Достала чемодан. Тот самый, который они ещё не успели убрать после медового месяца. Чемодан стоял тихо, как запасной выход.
Она начала складывать вещи. Не все. Только свои любимые: красный пиджак, чёрное платье, джинсы, ту самую помаду. Будто собирала себя по кусочкам.
В дверь постучали.
— Вика? — голос Олега. — Ты там долго?
— Почти, — ответила она спокойно.
Он посмеялся:
— Ну давай, а то мама уже спрашивает, что ты там…
И снова эта мама. Как главный регулятор её времени, её внешности, её права быть.
Вика застегнула чемодан.
Щёлк.
Тот же звук, что и у замка, когда закрывается не дверь — закрывается терпение.
Она вышла в гостиную с чемоданом. Все замолчали.
Лариса Петровна моргнула.
— Это что такое? — спросила она, будто Вика притащила в дом собаку.
Олег вскочил:
— Вика… ты куда?
Вика поставила чемодан рядом со столом и взяла серый костюм. Подняла его, чтобы все видели.
— Вы хотели, чтобы я выглядела как настоящая жена, — сказала она тихо. — Так вот.
Она подошла к вешалке в прихожей и повесила костюм на самый видный крючок. Потом достала из сумки маркер — обычный, офисный. Открыла колпачок. И прямо на открытке, аккуратно, вывела две строки.
Лариса Петровна прищурилась:
— Ты что делаешь?
Вика повернулась к ней.
— Подпись.
Олег шагнул ближе:
— Вика, перестань, ну что за театр?
Вика прикрепила открытку обратно и прочитала вслух уже своё:
— «Для вашей семьи. Чтобы вам было тихо. Вика».
Олег застыл.
— Ты… ты что, обиделась? — растерянно спросил он. — Ну маме правда хотелось как лучше…
— Олег, — Вика посмотрела на него. — Ты даже сейчас говоришь не “нам”, не “мне”. Ты говоришь “маме”. Ты всю жизнь живёшь так, чтобы мама была довольна. А я… я была декорацией. Лицом семьи. Фоном.
Лариса Петровна вскинулась:
— Ах вот оно что! Неблагодарная! Мы тебя приняли, мы тебе…
— Вы меня не принимали, — спокойно перебила Вика. — Вы меня переодевали.
Ира тихо сказала, почти шёпотом:
— Вика…
Вика улыбнулась ей благодарно.
Потом Вика подошла к двери, взяла ключи из мисочки — той самой, которую Лариса Петровна тоже выбирала, “чтобы прилично”. Вика положила ключи на полку у зеркала.
— Что ты устраиваешь? — голос Олега сорвался. — Мы же семья!
Вика кивнула.
— Да. Только не моя.
Она открыла дверь.
Лариса Петровна резко встала:
— Олежек, не смей её останавливать! Пусть идёт! Она ещё прибежит, когда поймёт, что…
Олег смотрел на Вику, будто впервые понял, что тишина — это не любовь.
— Вика, — сказал он тихо. — Ну… давай завтра поговорим.
— Завтра ты снова скажешь: “мама”. — Вика подняла чемодан. — А я завтра хочу проснуться в жизни, где моё платье — это просто платье, а не повод для суда.
Она вышла и тихо закрыла дверь.
Щёлк.
Вика сняла маленькую студию недалеко от работы. В первую ночь она спала плохо: привычка ждать чужого звонка в одиннадцать утра не исчезает сразу.
Утром она проснулась, посмотрела на окно, на свой чемодан и вдруг рассмеялась — легко, будто снова стала собой. Сварила кофе. Накрасила губы красным. Надела свой любимый пиджак. И вышла.
Через неделю она встретила Иру в кафе. Ира подошла осторожно, словно боялась спугнуть.
— Я тогда… — начала Ира. — Я хотела сказать, но…
— Ты сказала глазами, — улыбнулась Вика. — Этого хватило.
Ира вздохнула:
— Олег звонил моему мужу. Он… он не понимает.
Вика размешала сахар.
— Он понимает. Просто ему удобно не понимать.
Ира наклонилась ближе:
— А тебе не страшно? Одна?
Вика посмотрела на витрину, где отражалась она — яркая, живая, с прямой спиной.
— Страшно было там, — сказала она. — Когда каждый день мне объясняли, как мне быть собой правильно.
Она подняла чашку.
— Знаешь, что смешно? — добавила Вика. — Я ведь правда люблю серый. Иногда. Но только когда выбираю его сама.
Ира улыбнулась:
— Это сильная мысль.
Вика кивнула.
— Иногда, чтобы стать настоящей женой — для себя, — нужно перестать быть “настоящей женой” для чужой мамы. И просто выйти из квартиры в своём любимом платье. Без разрешения. Без оправданий.
Она допила кофе и поднялась.
— Пойдём, — сказала она Ире. — Я покажу тебе магазин. Там есть костюмы. И серые тоже. Но знаешь, чем они отличаются?
— Чем? — Ира засмеялась.
Вика накинула на плечи красный пиджак.
— У них нет ошейника.